Совсем другая история

— Пошёл вон, Дзюба! — бушевал Игорь, выбрасывая комом чужие вещи из шкафа на пол, пиная их ногами от себя подальше. Те путались, обматывались вокруг стоп, словно не хотели покидать привычного, родного уже дома не меньше, чем их непосредственный хозяин. — Забирай свои ебучие манатки, чтоб я их не видел! Ни их, ни тебя! Никогда, сука, больше! Убирайся на хуй! — Знаешь, что? — шипением ответил Артём сквозь стиснутые зубы, зажмурившись до белых кругов перед глазами. — Уйду, — бросил с вызовом, приблизившись к Игорю, выдёргивая помявшуюся одежду у него из-под ног. — Вот и катись! — подбодрил тот, на эмоциях, не сдержавшись, от души пнув соседа в плечо. — Ты, сука, охуел?! — взвился в ответ он, отступив на несколько шагов по инерции и едва удержав равновесие. Резко выпрямившись, подошёл обратно, толкнул оппонента в грудь, как предупреждение, но его не услышали. Или не захотели услышать, потому что через секунду скула вспыхнула огнём, а Игорь снова занёс кулак для повторного удара. Не получилось. Артём успел перехватить чужую руку со вздувшимися от напряжения венами, дёрнул на себя и хорошенько приложил обидчику по лбу своим, привыкшим к подобным столкновениям. За столько лет игр на втором этаже уже вся голова была отбита напрочь — не чувствовала почти ничего. Зато вот у Игоря — очень даже. Тот на миг дезориентировался, пошатнулся, припав плечом на открытую дверцу шкафа. Моргнул, заново осознавая происходящее: весь этот скандал между ними из-за чужой упрямой настойчивости, короткую, бессмысленную, глупую драку. А Артём с колким ужасом наблюдал каплю крови, выступившую на его брови. Медленно, словно в режиме "слоу-мо" скатившуюся на верхнее веко, запутавшуюся в густых ресницах. Игорь инстинктивно зажмурился, машинально смахнув её, но, посмотрев на ладонь с алым размазанным пятном, застыл. Они оба застыли, затихли. Ничего не происходило, казалось, целую вечность, пока один заторможенно, как обычно бывало после резких вспышек бесконтрольной ярости, понимал, что он сейчас сделал, а другой, уже поняв, шумно дышал в попытке успокоиться, пока не дошло до действительно серьёзных травм. — Вали, — ледяным тоном вынес Игорь свой приговор, опять утеревшись запястьем и им же, окровавленным, указав оппоненту на выход. — Иди ты к ебеням, — выплюнул Артём, проигнорировав стрельнувшую здравую мысль извиниться. У самого противно саднила изнутри верхняя губа, рассечённая о зубы, на языке расплывалась ржавчина, да звенело в ухе. Он тоже устал. Устал постоянно бороться с чужой скрытностью, страхами, такими вот вспышками без внятных объяснений. Ему показалось отличным вариантом действительно собрать вещи и свалить, как советовали. Вины не было, как ни искал, пока закидывал одежду в спортивную сумку, утрамбовывая кулаком, словно продолжал затеянную драку. Случайно ссадил костяшки о зубья длинной металлической молнии, даже не заметив, не почувствовав. Казалось, чувства вообще отключились напрочь, отбитые их многолетним психологическим поединком двух баранов, не признававших неправоты, хотя ошибались оба. — Да сука... — ругнулся Игорь в пространство, остервенело проведя ребром кисти по едва оцарапанной брови — только хуже сделал: растянул маленькую ранку, случайно задев ногтем на излёте движения. Артём, обернувшийся на голос скорее по привычке, заметил, но лишь отвёл взгляд, не проронив ни слова. Вернулся к вещам, которые никак не помещались, не лезли в сумку, забитую уже до страдальческого треска швов. Он с ней только сегодня с самолёта, а в чужом шкафу успело накопиться немало. Куда, как всё рассовать, чтоб компактнее — не понятно. Молния, если сойдётся, то чудом и, определённо, вскоре разойдётся обратно. "Прямо, как наши отношения, блядь", — со смесью горечи и злости подумал Артём, надавив на торчавшую кучу одежды коленом, сминая без жалости. Игорь, оставив его наедине с неравным противником, ушёл на кухню. Залез в ящик над раковиной, где в дальнем углу за горой разномастных круп стояла бутылка виски, ни разу не тронутая с момента вручения. Что-то дорогое, пафосное, редкое, эксклюзивное прям-таки, но сам получатель в алкоголе особо не разбирался. Ему подарили — взял, вежливо поблагодарил, улыбнулся, принёс домой и убрал с глаз долой. Зачем она, бутылка эта, почти не пьющему спортсмену, до нынешнего момента было не ясно. Теперь — стало. Распечатав бумажку, Игорь выдернул пробку с характерным звуком, плеснув в стакан, удачно отыскавшийся на столешнице под рукой. Обмакнул свободные пальцы в жидкость, умудрившись даже немного зачерпнуть, и протёр ими мелко кровоточившую бровь. Её защипало, потекло в глаз — благо, успел зажмуриться. Повторил процедуру ещё разок — обеззаразил от души, — а потом опрокинул оставшееся на донышке в себя одним глотком. Горло приятно обожгло, прокатилось по пищеводу напрямую в пустой с утра желудок — и вдруг отпустило. Тугой узел злости под ключицами развязался, дыхание пришло в норму, в голове появились мысли. Но первым было дежа вю. Они ведь это уже проходили. Тогда, пару лет назад, впервые всерьёз поссорившись. Игорь вот так же сорвался — правда, внутри, без членовредительства — и выгнал Артёма в ночь из квартиры, не выслушав, не попытавшись даже. А теперь собирался наступить на старые грабли, которые пообещал себе впредь обходить за километр. Из комнаты доносились неразборчивые маты, шорох, звуки глухих ударов. Действительно, как в тот памятный вечер. Вдох не лез в горло, а гордость мешала пойти и остановить соседа. Друга. По-настоящему важного и близкого человека. "Нет, я не буду извиняться, — отрезал Игорь мысленно, налив в стакан ещё виски, чтобы тут же, не дав жидкости толком растечься по дну, выпить её. — К хуям всё. Не буду. Пусть валит". Артём же, выместив на сумку накопившуюся злость, упихав её туда же вместе с одеждой, даже не попытался застегнуть молнию. Надоело постоянно повторять одно и то же, как будто он робот, в самом деле, заточенный под единственную задачу: собирать всё по новой, каждый раз с нуля, с точки отсчёта, куда они регулярно возвращались. Строили, старались, берегли, но обязательно рушили в итоге. По кругу. Артём приходил первый, сдавался, делал пресловутый тяжёлый шаг навстречу, наплевав на самоуважение — они с Игорем, их максимально странные отношения неизменно оказывались важнее. Однако, видимо, лишь для него. Надоело. Пора было и о себе подумать, пока не поздно. Подхватив сумку с пола, он набросил на плечи не поместившуюся дутую жилетку, прижав сверху широкой лямкой, перекинутой через голову поперёк груди, и вышел в коридор. Цапнул кроссовки — две пары в одну руку, — решив обуться в подъезде, внизу, у домофона. Распахнул дверь, ещё зачем-то медля, чего-то ожидая. Что, возможно, остановят, окликнут хотя бы. Дурак. "На хуй всё". — Дзюба! Артём, не поверив ушам — вдруг галлюцинации начались от психологического перегруза? — обернулся. Пальцы сильнее сжались на стальной ручке. В другом конце коридора стоял Игорь, стиснув в ладони прозрачный пустой стакан. Который через мгновение полетел с размаху в стену, брызнув мелкими осколками. Оба дураки. Артём хмурился, пока к нему подходили, быстро, словно боялись передумать. Не шевелился до последнего, до той самой секунды, когда его схватили за шею, сильно, требовательно, и дёрнули обратно в квартиру, одновременно со щелчком закрывшейся двери, которую он, уходивший, до сих пор держал, закрыв ему заодно рот. Без слов, сказанных сегодня друг другу уже с излишком, брошенных в лицо наотмашь, хлёстких, как пощёчины. Игорь буквально вцепился в него, чем смог. Зубами — в нижнюю, не разбитую губу, пальцами — в ворот и пояс джинсов. Прижался, притиснулся весь, привстав на носочки, чтобы не тянуться, не тянуть. Целовал жадно, заполошно, отчаянно, с обидой, злостью, горечью, страхом, вложив в этот поцелуй всё безумное нежелание отпускать Артёма. С шумом на пол упали кроссовки — скопом обе пары, — отпущенные в вольный полёт, чтобы освободить руку, державшую их. Поддержать Игоря под лопатки было приоритетнее. Поддержать, обняв поперёк спины до удушья, до короткого хриплого стона в отзывчивый рот, до хруста в позвонках — не переломить бы. Но его переломить — надо ещё очень постараться. Артёму удалось впервые, только сегодня и только сейчас. Впервые не он наступил на горло своей гордости ради них, двоих идиотов, а Игорь. Впервые именно Игорь сделал тот самый пресловутый шаг (если точнее, три — по длине коридора), набравшись то ли совести, то ли храбрости, то ли дорогущего виски, которым пропитался воздух вокруг. И не ответить не получилось. С самого начала Артёма слишком тянуло к этому человеку, сильнее с каждым следующим днём, неотвратимее, безумнее. От осознания безысходности, в которую себя загнал, порой становилось страшно. Душа требовала свободы на сдачу, когда иссушилась, отдалась в чужие руки целиком, да некому было её вернуть. Игорь, по крайней мере, определённо, не собирался возвращать ничего из взятого. Ни времени, ни сил, ни нервов, ни чувств. Он брал всё, что предлагали, словно никак не мог насытиться, позволяя Артёму в ответ брать себя, как тому заблагорассудится. В любом месте, в любое время, в любой позе, любое количество раз (в разумных, конечно, пределах). И столько страсти было в нём в каждый из них, столько нерастраченного жара, энергии, что иногда хотелось попросить тайм-аут, передохнуть, вздохнуть. Игоря зачастую не смущало чужое состояние. Он лез сам ласково или требовательно — по настроению, — беззастенчиво трогал везде, целовал, седлал бёдра сверху с отрубавшим мозг наработанным профессионализмом. Словом, вполне справлялся поначалу без активного участия партнёра, запросто организовывая прелюдию за него. Однако только поначалу, ведь долго оставаться безучастным не смог бы никто. Главное, что понял Артём из их странных отношений: Игорь Акинфеев — это такая сука, на которую у мёртвого встанет. Даже если тот при жизни был лютым гомофобом. Её стоило прописывать импотентам вместо лекарств: гарантия стопроцентная. Артём эту суку любил и отлюбливал попеременно — тоже по настроению. Но иногда нервы не выдерживали, постоянно выкрученные на максималку. Что-то в голове коротило, замыкало, как сейчас, перещёлкивало — и он срывался. Выключался из мира, совершенно не контролируя ни слова, ни действия, а потом внезапно обнаруживал себя в их постели, буквально перевёрнутой вверх дном. Эрекция уже медленно опадала, будто нехотя, в паху было ещё горячо, эхом недавних ощущений чувствовалась знакомая теснота, обхватывавшая со всех сторон, и где-то под боком часто-часто дышал Игорь, придвигаясь ближе, прижимаясь, чуть не мурлыча, довольный, сытый, укатанный до полусмерти, едва удерживавший сознание на грани посторгазменной отключки. Тот просто обожал, когда его брали жёстко, без шанса на сопротивление, хотя попыток не бросал, пока силы оставались, пока жалобный, просящий скулёж не рвал горло, а короткие ногти — чужую широкую спину. Артёму нравилось это чувство, когда кожу на лопатках саднило, сводило мышцы — все разом — от недавнего перенапряжения, приятно тянуло места будущих синяков. Игорь отнюдь не был податливым, покладистым или послушным. Порой сам любил вести в сексе, вминая партнёра в матрас до скрипа койки, брал без грубости, но сильными, мощными рывками, заявляя и закрепляя право на человека в своей постели. Однако больше предпочитал именно принимать, чтоб его подчинили, заставили подчиниться, замучили до чёрных звёзд перед глазами, выжали досуха, растянув изнутри до бесконтрольных судорог, до неверных, дрожавших ног, до невозможности выбраться в душ. Позже, выспавшись, непременно ворчал на ставшую липкой смазку, засохшую на коже сперму, тёмные отпечатки широких ладоней на боках, в которые Артём вцеплялся, насаживая партнёра на себя до упора, до влажных звонких шлепков. Но никогда не ворчал всерьёз, всегда — без запала, чисто для проформы. Просто бубнил под нос, ни к кому толком не обращаясь, и шёл отмываться, чтобы вернуться в том же, в чём уходил — абсолютно голым. В стенах их квартир Игорь вообще не особо заморачивался одеждой. Либо чужая громоздкая футболка, закрывавшая хлопковые однотонные семейники, либо ничего. В обоих случаях он обычно оказывался с членом в заднице — без вариантов. И то, и другое возбуждало до нервной дрожи в кончиках пальцев. Артём честно иногда считал себя больным ублюдком, благодаря партнёру искренне наслаждаясь этим. Такое не лечится — такое практикуется. В их случае — с максимально возможной регулярностью. Встречаться удавалось редко. Мешали постоянные разъезды по стране и за границу, матчи, тренировки в разных городах, семьи, наконец, существовавшие, по большей части, для создания видимости в глазах общественности. С жёнами им, тем не менее, очень повезло. Они отлично справлялись с отведённой ролью, закрывали глаза на постоянное отсутствие супругов даже в короткие периоды выпадавших выходных, воспитывали детей и имели всё, что хотели, пока их мужья имели друг друга. Безусловно, они знали об истинной природе отношений своих мужчин, но молчали, за что получали полную свободу и содержание. Зато имидж футболистов не страдал. Все были целиком довольны происходящим. За исключением самих Игоря с Артёмом, периодически цапавшихся по пустякам, готовых сожрать друг друга с дерьмом под плохое настроение. "Попадёшь под горячую руку — улетишь под горячую ногу", — это точно придумали про них. В их доме редко царила тишина: громкая ругань сменялась громкими же стонами — толстые стены с дополнительной звукоизоляцией очень спасали. Оба были темпераментными, вспыльчивыми, предпочитая выяснять отношения на эмоциях, чтоб воздух вокруг искрился, и мириться схожим образом. Уступать не умел никто, приходя к консенсусу исключительно после выплеска накипевшего. — Зато не скучно, — говорил обычно Игорь, безразлично пожимая плечами, когда бразильские страсти ненадолго уступали место спокойствию. — Весело, блядь, аж усраться можно, — фыркал беззлобно в ответ Артём, крепко обнимая руками эти самые плечи. — Вот с этим давай-ка в сортир и без меня, — привычно подкалывали его, получая не менее привычный, чисто символический посыл на хуй. — Ну на хуй-то я всегда с радостью, — улыбался Игорь, и нужно было ослепнуть и оглохнуть, чтобы не услышать в этих словах прямого намёка. — Ты только что оттуда, — для проформы напоминал Артём, с нажимом проводя ладонью вдоль чужой сильной спины вниз, без проблем проникая пальцами в растянутый вход по свежей ещё смазке. — Да и поебать, — с придыханием бросал Игорь, легко насаживаясь глубже, прекращая бессмысленный диалог пошлым мокрым поцелуем. Почти таким же, как сейчас, у порога. Голодным, жаждущим, нетерпеливым, когда языком удавалось достать до дальних зубов, а дышать — только друг другом. Когда держаться приходилось буквально за воздух, потому что голову вело не по-детски и шатало обоих знатно. В ушах звенело уже не от удара, а в штанах становилось тесно до боли, несмотря на недавнюю злость, обычно мешавшую возбуждению. Но Игорь Акинфеев — это такая сука, которая перекрывала любые мешавшие факторы. Стоило лишь позволить ему, подпустить — и он ставил накрепко всё, что даже, казалось, по природе своей стоять не могло. Притирался развязно пахом к паху, сминал одежду пальцами, дёргал на себя, вынуждая следовать за хаотичными движениями. — Сука, Игорян, логика где? — выпрямившись в полный рост, чтоб не достать было, спросил Артём на жалких остатках схлынувшего негодования. Сперва его гнали поганой метлой, как дворового вшивого кота, а потом поймали, вернули вот так, затянув обратно в квартиру и в долгий поцелуй, отдававший горько-сладким виски на чужом языке. Действительно, где здесь потерялась логика? — Где-где — на хуе! — бросил Игорь взвинченно, но уже отнюдь не из-за ссоры. Прильнул ближе к горячему телу рядом своим, сместив одну руку с пояса Артёмовых джинсов на его же ширинку, сжав отчётливую выпуклость под плотной тканью. — Расчехляй или сваливай, — заявил ультимативно — и оба знали, какой вариант будет выбран. — Ну охуеть, — усмехнулся собеседник нервно, резко втянув воздух через нос, когда давление в паху усилилось. Мозг постепенно отключался, отказываясь соображать. — Может, ты хотел сказать: "Заваливай"? — Так хули ты тормозишь, раз такой умный? — жарко выдохнул Игорь ему в губы, слизав выступившую каплю крови с верхней, куда несколько минут назад приложил кулаком. — Сука, — почти беззвучно прошипел Артём, чуть отступив, чтобы снять сумку, оттягивавшую плечо. Вместе с ней с тихим шорохом соскользнула жилетка, прижатая к спине лямкой. А потом он по-хозяйски подбросил оппонента на руки, придерживая одной ладонью под упругую задницу, а второй — зарывшись в короткие волосы на его затылке, наклонив к себе для нового поцелуя. В этот раз меньше похожего на противостояние, но всё ещё резкого, подогреваемого осадком недавнего скандала. Игорь сам уже еле сдерживался, реагируя больше на инстинктах. Привычно обхватил сильными ногами чужую талию, сжав твёрдые напряжённые бока, отпустил наконец горловину футболки, в которую вцеплялся клещом, обнял за шею практически ласково даже. Без возражений или пререкательств позволил донести его до кровати и повалить на неё, придавив сверху тяжёлым телом. Не отпустил — наоборот, стиснул крепче, не давая подняться с себя, и целовал-целовал-целовал. Шарил ладонями по мощным плечам, спине, куда доставал, ёрзал под Артёмом, прошибаемый нетерпеливой дрожью. Такой горячий, несдержанный, распутный, желанный. Сука, — мелькнуло в голове снова, ёмко описав всё происходящее. Футболки отлетели в разные стороны, содранные через силу, промокшие от испарины, прилипшие к коже. Игорь справился со своей первый, бросив её на пол, не глядя, и отработанным движением опять ухватился за пояс чужих джинсов. Приподнял таз, притиснувшись пахом к ещё застёгнутой ширинке, с длинным стоном впечатавшись затылком в подушку. Артём перехватил запястья партнёра до того, как он нетерпеливо оторвал пуговицу, заменённую, кажется, трижды — любимые штаны, что поделать, не выбрасывать же? Отвёл Игоревы руки подальше, насилу отцепив их от себя, сдвинулся пониже, откинув собственную футболку за спину, наклонился к его подтянутому животу, оставив след от сдержанного пока укуса рядом с соблазнительно обрисовавшейся косточкой над кожаным ремнём. Расстегнул тот неверными пальцами, вытащив из шлёвок целиком. Сложил вдвое, выпрямившись, на пробу стеганув им по своему бедру. Игорь, примерив знакомое ощущение на себя, прикусил губу, зажмурившись выжидательно. Следующий удар вскользь проехался по его ноге сбоку, оставив лёгкий след на джинсовой ткани. — Как же ты меня выбесил, пиздец, — севшим голосом сообщил Артём, нарочно медленно проскользив вдоль горячего торса партнёра холодной металлической пряжкой снизу вверх, приподняв ею гладко выбритый с утра подбородок, заставив посмотреть в лицо напротив. — Прям, как ты — меня, — ухмыльнулся Игорь, чувственно облизнувшись. — И что? — спросил с вызовом, многозначительно двинув бёдрами, вырвав глухой рык из чужого горла. — Пизда котёнку — вот что, — выдохнул Артём, рванув с собеседника штаны, не расстёгивая — знал, что те отлично снимались без лишних телодвижений. Поэтому их поддерживал ремень, не давая сваливаться на ходу. Сами они так растянулись или с помощью подобных моментов, сложно было сказать. Но удобнее стало в разы. — О, папочка не в духе? — прищурился Игорь, приподнявшись с опорой на лопатки, чтобы помочь раздеть себя. — Папочка, блядь, в ярости, — пророкотал Артём, расслышав томный вздох предвкушения в ответ. Сдвинулся ещё дальше по кровати, задрав длинные ноги партнёра над своей головой. Свёл их вместе, уложив себе на плечо, наконец сняв чужие джинсы, вывернув те наизнанку, когда голенища застряли на пятках. Всё это — не выпуская ремня из ладони. Стрельнул взглядом на Игоря, тяжело дышавшего под ним, выжидательно замершего. Продолжение обрушилось уже на его задницу тем же ремнём. Кожу прижгло больно-приятно — и он пока негромко застонал на выдохе. У Артёма от накопившегося, смешавшегося коктейля из злости, обиды и возбуждения срывало крышу напрочь. Ни от звука хлёсткого шлепка, ни от реакции Игоря лучше не становилось. — Слабовато, — прокомментировал тот, снова облизав припухшие губы, за что получил ещё один удар, значительно сильнее и точнее предыдущего. С хорошим замахом, с чувством, с толком. Игорь инстинктивно вздрогнул, сдавленно охнув. — Уже лучше. — Покритикуй мне тут ещё, блядь, — без натуральной угрозы предупредил Артём, схватив чужие ноги за лодыжки и рывком развернув партнёра на живот. Тот расслабленно вытянулся на кровати на мгновение, заученно медленно, текуче, плавно подняв задницу, проехавшись грудью по простыне, встав на колени, сжав ими чужие с двух сторон. "Ну сука же, а", — мысленно восхитился единственный зритель этого эротического спектакля, залюбовавшись видом. Сильная, широкая спина с ровной, прямой впадинкой над позвоночником, чётко выделявшимися крыльями лопаток, натянутыми канатами тренированных мышц плавно переходила в стройную талию, изогнувшуюся в пояснице, где особенно заметно сейчас выделялись мягкими тенями две симметричные ямочки крестца. Длинные восхитительные ноги, свободно расставленные для удобства, для Артёма, и, конечно же, эта задница, упругая, ладная, идеально подходившая его ладоням, от которой он с ума сходил чем дальше — тем хуже. Чуть успокоив дыхание, Игорь обернулся, посмотрев себе за плечо. Не поторопил, промолчал — заметил чужое состояние. Ему нравилось видеть такую реакцию, когда у партнёра самоконтроль трещал по швам, пот выступал на лице от подскочившей враз температуры, а штаны от напряжения норовили сломать молнию. Эдакий проиллюстрированный комплимент получался, не требовавший пояснений или лишних банальных слов. От предвкушения скорого срыва внутри всё сладко поджималось, и слабели колени. Но правила затеянной игры оба знали слишком хорошо. Если Артём брался за ремень — или плеть, как вариант, коя сегодня мирно висела петелькой на краю металлической колонны изголовья, — то Игорю следовало по возможности молчать, терпеть и ждать. — Не дёргайся, — предупредили его, отведя руку в замах. Он отвернулся, прикусив предплечье, еле удержав себя на месте, когда кожу на ягодице обожгло. Просьба, больше звучавшая, как приказ, была вполне логичной. Стоило лишний раз двинуться неудачно — возрастал риск отхватить мощный удар по спине или нежной внутренней стороне бедра. Внешняя не чувствовала почти ничего, кроме грубых прикосновений, отбитая за долгие годы бессчётными приземлениями на газон, поэтому попадание по ней не считалось чем-то из ряда вон. Такие шлепки Игорь сносил запросто, списывая редкие промашки на нервную дрожь в чужих руках. В конце концов, самого потряхивало от возбуждения, что уж говорить об Артёме, имевшем намного меньше выдержки. Тот, честно признаться, вообще не ожидал обнаружить в себе лёгкие садистские наклонности. Но, благодаря раскрепощённости партнёра, его вечной тяге к экспериментам, в частности, в постели, это произошло. Однажды их очередная ссора незаметно перетекла в горизонтальную плоскость, и Артём, устав слушать колкие оскорбления, закрыл одной ладонью болтливый рот, а второй оставил на чужом бедре сочный шлепок. Игорь отреагировал пугающе ярко: мгновенно замолчал, перестал вырываться, выгнулся весь, с протяжным стоном притеревшись задницей, выпрашивая повторения. Учитывая ситуацию, долго уговаривать не пришлось. Через несколько минут у одного из них горело почти всё ниже поясницы, а у второго — обе руки. Однако это не помешало им продолжить более приятным и привычным образом, закончив синхронным мощным оргазмом. Потом, полностью удовлетворённый, поглаживая широкие отбитые запястья, Игорь предложил в следующий раз взять для экзекуции хотя бы ремень. А позже притащил откуда-то плеть-семихвостку. "Для разнообразия", — объяснил пространно, торжественно вручив её Артёму. Со временем к ней в комплект добавились наручники, кляп и широкая чёрная лента на глаза. Без визуальной составляющей тактильные ощущения обострялись в разы. Игоря выгибало на кровати так, что впору было переквалифицироваться из вратаря в гимнаста. Но даже подставляясь, отдавая себя на растерзание чужой злости, он продолжал удерживать контроль над ситуацией. Поначалу Артём искренне опасался сделать больно, неприятно, как-то навредить, но ему сказали: "Если мне что-то не понравится — ты получишь пяткой по роже. До этого момента делай, что хочешь", — и он успокоился. К тому же, срываться вот так, в постели, без настоящих скандалов, выплёскивать всё, что накипело в душе, оказалось намного лучше и действеннее их обычных перепалок. Пяткой по роже, как обещали, однако, пару раз отхватить пришлось. Игорь грубо рявкал на него, прописывал дополнительного — контрольного — леща с руки, тяжёлой, заточенной отбивать и мячи, и, вероятно, челюсти, и удалялся в душ. Партнёр, опешивший, медленно приходил в себя, осознавая, что где-то допустил ошибку, переборщил, перегнул палку. В голове звенела пустота, прибитая мощным кулаком, челюсть больно ныла, медленно наливаясь будущим синяком. После второго такого инцидента Артём шатко-валко научился себя контролировать, избегая подобных ситуаций. На третий наконец осознал, где именно ошибался — и проблема решилась. Подтянулся чуток самоконтроль, позволявший дольше обычного не терять голову, наслаждаясь чужой реакцией. Это не было какой-то продуманной игрой или спонтанными приступами садо-мазохизма. Для них подобные практики считались отличным способом сорвать злость друг на друге, при этом не поссорившись и получив удовольствие, от накала страстей становившееся буквально запредельным. После третьего удара, до сих пор нанесённого вполсилы, Игорь хотел уже взбрыкнуть, возмутиться, что можно ведь пожёстче, он же не сахарный, в конце концов, не развалится, но не успел. Артём навалился сверху всем весом, потянувшись к изголовью кровати, где неровным рядком стояли разноцветные тюбики со смазкой. Согревающие, охлаждающие, заживляющие, даже съедобные с несколькими, особенно нравившимися обоим партнёрам вкусами. За годы тайных свиданий у них сложилась некоторая закономерность взаимосвязи настроения процесса с выбором лубриканта. Поэтому, наблюдая за этим выбором, можно было почти точно предугадать, что последует дальше. Под чужим весом Игорю пришлось распластаться грудью по кровати, удержав равновесие за них обоих, заодно умудрившись лишний раз почувствовать, насколько сильно его хотели. Почувствовать прямо через джинсовую ткань, готовую уже то ли порваться, то ли расплавиться от сдерживаемого в ней возбуждения. А потом ему, прижатому к матрасу, удалось так же краем глаза заметить, повернув голову, какой конкретно тюбик оказался в руке Артёма. Заживляющая. В низу живота приятно потянуло — пощады ждать не приходилось. Впрочем, признаться честно, Игорь заслужил — сам понимал. Вспылил практически на пустом месте, накричал, выгнать пытался, да не смог. Вместе со щелчком дверной ручки как будто треснуло что-то внутри — и не смог. Вылетел в коридор, уперевшись взглядом в мощную спину, окликнул раньше, чем вообще задумался о чём-то. За долю секунды целая жизнь перед глазами пронеслась — их жизнь, давно уже их, а не каждого по отдельности. Столько лет привыкать, подстраиваться друг под друга, меняться и менять незаметно, ненавязчиво, впускать в быт чужие привычки, прощать любые ошибки, не в силах даже себе назвать адекватных на то причин — это всё не стоило сегодняшней ссоры. Захотелось вцепиться в широкие плечи, затянуть обратно в квартиру, запереть дверь на кучу замков — хоть кирпичом изнутри заложить к чёртовой матери! — лишь бы понял, одумался, остался. Осознал свою здесь необходимость, ему, Игорю, необходимость. Когда она появилась, откуда, зачем — неизвестно, но думать об этом сразу, тогда, вдруг обнаружив её наличие, он не решился. Надумал бы ещё дури какой-нибудь — опять, чего доброго, Артёма выгнать попробовал. А тот, собранный, укомплектованный, до сих пор взвинченный, чего доброго, действительно ушёл бы. "Скатертью дорожка". "Ты кружку свою забыл". "Иди ко мне, болван, за что ты мне такой на голову свалился". Крутилось в мыслях одновременно, а Игорь никак не решался озвучить хоть какую-нибудь версию. Любая из них в тот момент рисковала возыметь совершенно непредсказуемые последствия. Чистая лотерея, как пенальти. Он ненавидел пенальти всей душой. Ещё четыре-пять лет назад — ненавидел. Как, собственно, и чужих форвардов, норовивших покуситься на его ворота. Только с появлением одного конкретного он понял, что ворота могли быть не обязательно буквальными, а пенальти, чисто пробитые в них — приятными до дрожи, до судорог, до охрипших голосовых связок. Он вообще многое понял, пересмотрел в своей жизни с появлением в ней Артёма. — Будет больно, — предупредил тот, прервав чужие размышления, занявшие по факту считанные секунды, необходимые на открытие и выдавливание смазки на пальцы. Не предупредил даже — пообещал. С горячим придыханием, нарочно наклонившись прямо к уху, мягко прильнув голой горячей грудью к напряжённой спине партнёра, удержав равновесие одной рукой о кровать возле его локтя. — Лучше расслабься. Игорь честно попытался, благо опыта хватало, да и телом своим он владел в совершенстве. Пара мазков возле самого входа, неспешных, густых, щедрых, неплохо в этом помогли. А потом Артём оттолкнулся ладонью от матраса, выпрямившись, одновременно хлестанув его ремнём по бедру — рука всё-таки дрогнула, сорвалась, ушла набок, прибив больно — больнее всех предыдущих раз, — но терпимо, по внешней стороне, — и подался вперёд сразу двумя пальцами в инстинктивно сжавшееся от удара нутро. Подобная подлость, конечно, не была в новинку, но предсказуемой не была тоже. Игорь, вцепившись зубами в предплечье, вскрикнул протяжно, сам себя удивив блаженным стоном под конец. У них вполне хватало практики, чтобы изучить особенности чужого тела, как свои. Справедливости ради: они всего часа три-четыре назад выбрались из развороченной совместными усилиями постели и, вот, теперь — снова в ней оказались. В особенно тщательной растяжке не имелось нужды — предыдущая обратно стянуться ещё не успела, — поэтому два пальца, в принципе, сильного дискомфорта не причинили. Только в самом начале, на входе, ровно до того момента, когда уверенным, отработанным до автоматизма движением проехались по простате. Тогда-то вскрик и превратился в стон, а через флёр локальной боли пробилось первое удовольствие. — Просил же расслабиться, — с издевательской усмешкой напомнил Артём, медленно двинув рукой назад-вперёд, словно примерялся. Игорь бессознательно последовал за ней, желая продлить глубокий контакт, почти присев на пятки. Лишь бы ближе, плотнее, ещё. Новый хлёсткий удар пришёлся уже на положенное место — поперёк обеих ягодиц разом, чуть-чуть ниже копчика, а сказанное при этом не сразу дошло до мозга. Внутри медленно сворачивался узел пульсировавшего удовольствия, резко затягивавшийся туже непосредственно в момент каждой новой вспышки, успевавший чуть распуститься до следующего. На короткую секунду, когда ремнём со свистом прижигало кожу, горячее эхо отдавалось ещё и в пояснице, и в животе, и прямо под сердцем, сбивая его без того учащённый ритм. Игорь нарочно не оборачивался, сохраняя элемент неожиданности, дополнительно усиливавший физический эффект. А в долгие, преступно долгие мгновения пауз на очередной замах, примерный прицел тело пробирала мелкая дрожь. Она не имела конкретного источника, мест особой концентрации — ровно распространялась кругом: от макушки до кончиков пальцев. Пьянила, туманила рассудок, сушила губы поверхностным дыханием, заставляя периодически переступать коленями по кровати, стискивать кулаки, зажиматься бессистемно, неосознанно. — Не дёргайся, блядь, — прорычал Артём сзади, напомнив самую первую свою просьбу. — Я не умею быть бревном, блядь, — в тон ему отозвался Игорь, насилу продышавшись, но, вопреки словам, послушно вернулся в исходную позицию. На всякий случай вытянул руки вперёд, ощупью отыскав стальную решётку изголовья кровати, вцепившись в неё до побелевших костяшек. Его крыло и вело от происходящего. От контраста жёстко ласкавших изнутри пальцев с относительно мягко прилетавшей снаружи заслуженной поркой. Разум медленно плыл, затягиваясь пеленой возбуждения, сердце всполошилось, заметавшись между рёбрами. Ноги начинало мелко колотить, словно в ознобе, одновременно было холодно и жарко до удушья. Артёму редко удавалось нормально удерживать необходимый баланс допустимого дискомфорта относительно доставляемого удовольствия, однако этот раз пока задался успешно. Игорю до одури хотелось скорее перейти к главному, несмотря на чёткое понимание, что получит желаемое он, только изрядно намучившись. Когда раскроет рот, чтобы уже, сдавшись, попросить — не огрызнуться, не подогнать. Оставалось лишь держаться за свой шаткий самоконтроль до последнего, надеясь, что чужой иссякнет раньше. Иногда такое случалось, но обычно Игорь всё-таки выбрасывал белый флаг первым. Артём умел — научился со временем — приятно издеваться над ним. Вот и теперь не собирался торопиться. Где-то на периферии сознания до сих пор сидели обида вперемешку со злостью, позволявшие держать контроль над ситуацией и собственными действиями. Он специально даже не расстёгивал джинсы, отрезвляясь болью, с которой возбуждённая, ставшая уже едва ли не твёрже мрамора плоть врезалась в молнию ширинки, стянутая плотной тканью. Хлопковое бельё самую малость смягчало неприятные ощущения, правда, практически не спасая, словно его под штанами вовсе не было. — Какой же ты всё-таки сучёныш, Акинфеев. Сам себя, сука, понять не можешь, а я, блядь, значит башку ломай: то уходи, то входи. Артём негромко говорил, сосредотачиваясь в основном на последовательном построении мыслей. Иначе, знал: долго не продержится. Стоило лишь взглянуть на свои пальцы, погружавшиеся в Игоря, заставлявшие того сильнее выгибать спину, соскальзывать руками по толстым прутьям изголовья, стонать сдавленно, борясь с естественными порывами насадиться крепче; стоило лишь представить на месте этих пальцев совершенно другую часть тела, уже пульсировавшую в такт частому сердцебиению, как логичная часть мозга грозилась отключиться, замкнуть, обнажив инстинкты. Рот мгновенно наполнялся слюной с привкусом крови — приходилось часто сглатывать да облизывать губы, потому что те, в противовес, быстро сохли. Возможно, из-за затеянного монолога без пауз. Артём детально расписывал, насколько Игорь был невыносимым, раздражавшим, бессовестным, бесстыдным, горячим, чертовски сексуальным, развратным, извращённым ублюдком. Как его хотелось то придушить, то отпиздить хорошенько, то хорошенько же отыметь, нагнув у ближайшей более-менее подходящей поверхности. Как сильно его просто хотелось, постоянно, круглосуточно, без перерывов и выходных. Всегда и везде: в душе, на кухонном столе или гарнитуре, в кресле, на полу, возле стены, в кровати, конечно. Когда ругань плавно перетекла в комплименты с воспоминаниями об их предыдущих спонтанных экспериментах, ни один толком не заметил. Но Артём расписывал каждый прошлый раз с таким жаром, не скупясь на откровенно грязные подробности, словно ещё лишь планировал список развлечений на будущее. А Игоря буквально передёргивало от каждого слова, сладко, до мурашек и пелены перед глазами передёргивало. Он будто по новой переживал всё, о чём ему рассказывали, фантомно чувствуя особо запавшие в голову детали. Вот, короткий ворс ковра сперва под коленями, защищёнными не снятыми второпях гетрами, а затем — под лопатками, когда на него опрокинули спиной, не позволив перетрудить в позе наездника дважды оперированный сустав. Вот, стена с выпуклым мягким рисунком на обоях, отпечатавшимся на локтях и предплечьях, которыми упирались в неё, наклонившись вперёд, а знакомые сильные руки поддерживали поперёк живота и рёбер. Вот, холодный, но быстро нагревшийся кафель в ванной комнате под грудью, мокрый, скользкий, прямо как они оба, два озабоченных идиота, не сумевших просто помыться после отложенного по схожим причинам ужина. Вот, собственно, кухня, где Игорь пытался приготовить тот самый ужин, но от греха подальше выключил плиту на середине процесса, отдавшись другому, более интересному и приятному. Как стол пережил устроенную вакханалию, по сей день оставалось загадкой, но тактильная память о тёплом полированном дереве под тончайшей скатертью, которое прогрелось до лёгкого жжения от трения, сохранилась отлично. А скатерть, несчастную, пришлось выбросить. Она для чего-то подобного явно не предназначалась — протёрлась насквозь в одном конкретном месте, ровно по центру. Каждый раз с Артёмом, звучавший из его уст удивительно складным повествованием, находил немедленный отклик в мозгу и фантазии Игоря в виде ярчайших картин, вспыхивавших перед зажмуренными до кровавых пятен глазами, да приглушённых подушкой гортанных стонов. Какой частью сознания тот ещё умудрялся сохранять относительную неподвижность тела (просили же не дёргаться — он старался, потому что выучил: сперва послушается сам, а потом послушают его), не понимал уже никто из двоих участников процесса. Вся эта прелюдия с несерьёзно-показательной поркой, не нужной, в целом, долгой растяжкой, довела обоих до исступления. Артём откровенно перестал соображать, что нёс, застряв на простейшем: "Хороший мой, придурок чёртов, ненавижу тебя, господи, блядь, как же хочу взять тебя сейчас". Повторения с пятого, в лучшем случае, Игорь разобрал его лепет, оседавший обжигающими сиплыми выдохами на своём позвоночнике, и наконец ответил, повернув голову вбок, щекой на простыню: — Так возьми уже... Тёма, пожалуйста... И Тёма взял. Победил, дождался, домучил, дотерпел — ему сдались с потрохами без шанса на возврат, без намёка даже. С негромким хлюпаньем вытащил пальцы из тесного плена чужого нутра (Игорь только сейчас осознал, почувствовал их количество: четыре — бога ради! — до самых костяшек, а ведь не маленькие отнюдь, не тонкие, впрочем, как и кое-что другое) и попытался расстегнуть практически трещавшие от напряжения джинсы. Те послушались неохотно, не с первой попытки. Ладонь, испачканная смазкой, соскальзывала с вёрткой пуговицы — хоть опять отрывай, право слово! — промахивалась мимо язычка короткой молнии. Артём смачно выматерился, уняв мелкую дрожь в руках на резком выдохе. Игорь же, почувствовав пустоту внутри, обозначившуюся несуществующим сквозняком в комнате, где точно все окна были закрыты, завозился нетерпеливо, почти хныча от болезненной необходимости в партнёре прямо сейчас, сию же секунду, немедленно... — Пожалуйста, блядь... Тёма-а... — провыл, не обернувшись, даже век не разомкнув, всё ещё помня ощущение такого желанного присутствия в себе. Того, что исподволь растягивало под нужные размеры, неумолимо приближая к разрядке целую необъятную прорву времени. Вообще Игорь давно заметил, что мог кончить и от одних лишь длинных умелых пальцев внутри. Но позже обязательно шёл на второй раунд, потому что было мало. Адски не хватало именно члена, как бы грубо это ни звучало, крепкого, горячего, идеально вписывавшегося по всем параметрам в его терпеливо подготовленное накануне тело. Словно пазл какой-нибудь, в самом деле, который они раз за разом собирали, где можно и нельзя. Их квартира сплошь была наполнена страстными воспоминаниями о тех моментах, когда Игорь был столь же страстно наполнен Артёмом. Вздумайся кому выключить кругом свет и пройтись по дому с ультрафиолетовой лампой, зрелище ему откроется поистине впечатляющее. Наверняка только потолок ещё остался девственно чистым, за прочие места: стены, пол, многочисленные предметы меблировки, одежды — ни один из сожителей не поручился бы. Они отнюдь не постоянно успевали добраться до кровати оттуда, где внезапно накрывало слепой жаждой близости. А уж кровать, коснись её хоть краешек разоблачающего луча, тем более, сияла бы ярким заревом от ножек до привинченной намертво к стене узенькой полочки на верху кованого изголовья. А главное, никому из двух мужчин не было бы стыдно за подобное ни секунды. Наоборот, весело: ведь нашлись бы ещё не испробованные уголки, куда они обязательно заглянули бы с определённого рода визитом при случае. Наконец Артём расправился с упрямыми джинсами, спустив их по ногам до колен — на большее не хватало терпения, — и прижался всем телом к другому, ждущему, распластанному по матрасу, притиснувшись вплотную. — Дай повернусь, — еле слышно, но практически ровно попросил Игорь, запоздало осознав, как жутко затекла поясница в одном положении. Шевельнулся аккуратно, перекатившись набок. Правда, закончить движение ему не позволили. По старой схеме ухватили под согнутые колени, опрокинув на спину, развели широко в стороны, устроив эти самые колени поверх своих локтей. Простыня смялась, успев пропитаться потом и раскалённым запахом секса. Игорь блаженно раскинулся на ней. Так бесцеремонно вертеть собой он позволял партнёру исключительно в постели, когда отпускал ситуацию, передавал контроль в другие, надёжные, проверенные руки, которым далеко не сразу научился доверять. Грудная клетка шатко ходила вверх-вниз в короткой амплитуде учащённого дыхания, плоский живот соблазнительно напрягся, обозначив кубики пресса под сводом рёбер. Дрожь, уже откровенная, легко чувствовалась при любом прикосновении. Весь влажно блестевший от испарины, раскрасневшийся, с помутневшим от похоти взглядом, Игорь олицетворял Артёмово сумасшествие во плоти. Направив себя рукой, тот толкнулся бёдрами вперёд, получив в награду длинный, хрипловатый, благодарный стон. Вот он, настоящий Игорь Акинфеев, которого никто другой не знал. Развратный, податливый, растянутый, но всё равно тугой, отдававший себя полностью не семье, не клубу, не футболу — конкретному человеку, тоже мужчине, коллеге, если можно так сказать. Тот самый Игорь Акинфеев, на которого многие фанаты разве только не молились, после домашнего Чемпионата мира вообще требовали памятник поставить, фотошопили иконы с его сосредоточенно-хмурым лицом. А он, Артём Дзюба, беззастенчиво трахал эту народную икону, от души, с оттяжкой, резко, почти наотмашь, до потери контроля, до сорванного голоса, до изнеможения, до сладкой ломоты в каждой мышце. Благо, частая практика помогала продержаться почти до конца — по первости срывался раньше, не достаточно расслабив, не достаточно смазав, не достаточно подготовив. Теперь, наловчившись от раза к разу, кои случались у них при каждой встрече — случайной или запланированной, — удавалось отлично чувствовать грань, где партнёру самому напрочь отшибало мозги и восприимчивость к боли. Когда в голове оставалось лишь слепое желание, низ живота горел, внутренности стягивались в ком, в паху пульсировало, жгло, тянуло зверски. И становилось плевать на прочие незначительные детали, не касавшиеся напрямую Игоря или Артёма. Вернее, одной конкретной части Артёма в нём. По крайней мере, обычно было именно так. Но сегодня что-то явно пошло не по привычному сценарию. Вдруг, на очередном глубоком толчке партнёра, Игорь вскинул руки, еле-еле уцепился за чужие широкие плечи, соскальзывая по потной коже, и потянул на себя, к себе, вниз. Сам сложился пополам, изловчившись обхватить Артёма ногами, скрестив лодыжки под его лопатками. Обнял ладонями шершавые от наметившейся щетины щёки, вдохнул, словно для смелости, и поцеловал. Торопливо, слепо, не соображая ничего, но как-то отчаянно-терпко, будто пытался сказать что-то или попросить. Только вот здесь возникала неувязочка, потому что с просьбами или даже требованиями в любые моменты у Игоря прежде проблем не наблюдалось. А сейчас он жался губами к губам, стонал неразборчиво, тихо, не угадать — устало или просто по-хорошему, по-правильному замученно. Подгонял Артёма молча, легонько надавливал пятками по спине, как коня под бока, чтоб двигался быстрее. И всё целовал, нежно лаская пальцами мощную шею на пару с лохматым мокрым затылком, подбрасывая бёдра навстречу резким толчкам, немыслимо идеально попадая в отсутствовавший, хаотичный ритм. Сворачивался сам сильнее, удерживая верный угол проникновения, изредка вскрикивал низко, севшим голосом, когда вспышка удовольствия получалась особенно острой, загораясь белым перед закрытыми глазами, отдаваясь звенящим эхом в ушах, нараставшим гулом. И казалось, сердце, натренированное, выносливое сердце спортсмена вот-вот не выдержит: или остановится от переизбытка чувств, эмоций, ощущений, или рванёт гранатой на тысячи осколков. У Артёма своя такая же граната металась, неприкаянная, в груди, словно магнитом притягиваясь ко второй через бесполезные слои костей, мышц да кожи. Когда его всё-таки полностью затянули на тело под ним, вынудив буквально улечься сверху, придавив разведённые колени к плечам, взрыв грянул незамедлительно. Игоря сперва скрутило последней, мощнейшей судорогой чистейшего удовольствия, так, что он, разорвав затянувшийся поцелуй, носом задел чужую ключицу, а потом резко развернуло в обратную сторону, выгнув дугой, буквально швырнув партнёру в руки, которыми тот, не задумываясь, обнял поперёк талии, схватив пальцами собственные локти. И так же, не задумываясь, вцепился зубами в малочувствительную кожу на чужой груди, которая, как бёдра с животом, была отбита за годы суровых вратарских будней. Своего оргазма Артём почти не заметил, словно с головой окунувшись в волну, накрывшую другого, словно они в самом деле стали единым целым, смешав все ощущения в общий коктейль, забыв поделить на двоих. Только пульсировавший, болезненный узел внутри распустился, позволив нормально вздохнуть. Вроде бы Игорь кричал. Вроде бы ему вторил чужой рычащий грудной стон. А может, наоборот — им было не до выяснений, не до подробностей, не до чего, кроме друг друга. Наконец ненадолго воцарилась благостная тишина. В опустевшей после оглушительного финала голове постепенно успокаивалось эхо рваного сердцебиения, в груди с глоткой жгло, словно надышались дымом от пожара. Впрочем, зажгли любовники сегодня действительно на славу. Пожалуй, сделай кто-нибудь секс отдельным видом спорта, они вдвоём могли бы претендовать на звание чемпионов мира. Потому что заслуженными мастерами уже и без того были оба. Артём чувствовал, как постепенно наливались свинцовой тяжестью натруженные мышцы. Ноги начинали дрожать, а локти подгибались, до сих пор удерживая на себе часть веса крупного тела вместе с ногами Игоря, сползавшими со спины в разные стороны. Всё ещё не рухнуть на партнёра получалось только чудом, искренне опасаясь придушить. Тот без дополнительных нагрузок едва хватал воздух ртом, судорожно вздрагивая на остатках удовольствия, запоздалыми спазмами прошивавшего изнутри. Но упрямо цеплялся за чужие взмокшие шею и плечи под ладонями, безотчётно, не соображая даже, словно провалился бы в пропасть, реши опустить руки, словно забыл, что под ним была кровать, или не чувствовал её, напрочь дезориентированный. — Тёма... — позвал хрипло, осоловело моргая, пробегаясь взглядом по знакомым чертам лица напротив. Для верности проследил их дрожавшими пальцами: брови, переломанный когда-то нос, чуть свёрнутый на одну сторону, высокие скулы, губы, неровно припухшие — от поцелуев и удара в конкретном месте — заглянул в светлые глаза, блестевшие в полумраке словно изнутри, шальные, бездумные, родные. — Боже, Тёмка... — выдохнул Игорь, не добавив ни капли новой информации. Потянулся наверх, опять прильнув к чужому приоткрытому рту своим. Медленно, чувственно, неторопливо, будто по новой узнавая и вкус, и мягкость, и теплоту, и неуверенный почему-то отклик. До сих пор не отпустило до конца, придавило усталостью, разнежило, размазало по кровати. Ноги норовили совсем разъехаться, скатиться с широкой влажной спины по предплечьям, разложившись в полноценный поперечный шпагат. А сил удерживать их дольше скрещенными под чужими лопатками уже не было. Артём будто почувствовал, заметил, догадался. Осторожно подхватил под колени, аккуратно спустив их по себе, вдоль торса вниз, расставив по обе стороны от собственных бёдер. Игорь коротко поморщился, издав тихий хрип, вероятно, планировавшийся возмущённым стоном, но не удавшийся из-за надорванного голоса. Поясница ныла, не выпрямившаяся до конца, на горячей коже, неравномерно красной, с чёткими следами полос от ремня контрастной прохладой ощущался воздух в комнате. Полноценно на ягодицы лечь не получалось: их саднило ужасно, словно на печь посадили. А ведь, по сути, просто отшлёпали хорошенько, поучительно. Потерпеть чуток — к утру отпустит. Начинало морозить, ещё совсем легонько, но эту часть посторгазменного отходняка Игорь ненавидел, пожалуй, сильнее, чем жжение пониже копчика, изнутри и на входе, от недавнего трения. Смазка, безусловно, очень помогала уменьшить неприятные последствия, но не убирала их совсем. Даже тщательная подготовка, на которую Артём не скупился за редкими исключениями, не особо спасала. Всё-таки, несмотря ни на что, Игорь оставался достаточно узким, чтобы чувствовать партнёра в себе пусть не до мельчайших деталей, но вполне подробно, плотно обхватывая. Безусловно, ему это нравилось — им обоим нравилось, — но только в процессе. Потому что многолетняя практика анального секса тоже не работала. Мышцы неизменно возвращались в изначальное положение меньше, чем за сутки, будто воспринимали любые попытки их растянуть, как тренировку или какой-то вызов их, видимо, врождённой эластичности. Когда Игорь рассказал родителям о своих предпочтениях — о, да, это было то ещё шоу! — отец первое время долго пугал его перспективами будущего недержания, памперсами в старости вместо трусов и прочими ужасами, включая всевозможные ЗППП. Причём, обещал полный букет уже к тридцати годам. Поначалу молодой ещё парнишка действительно боялся по незнанию, но, изучив вопрос со всех сторон: в соответствующей литературе, онлайн-лекциях именитых докторов (даже английский выучил по такому случаю), общении с такими же парнями (со своими, в том числе, коих выбирал очень тщательно, скрупулёзно, нарочно обходя по широкой дуге коллег по футболу) — перестал опасаться глупых предрассудков. Несколько месяцев назад ему исполнилось тридцать два — и ничего. То ли от природы повезло, то ли ещё что, но каждый новый раз после перерыва хотя бы в пару дней получался, как первый. С родственниками данный вопрос они не поднимали, хотя Игоря иногда буквально распирало от желания поехидничать, но откуда-то находились силы молчать. Не хотелось портить отношения с близкими людьми, которые с трудом, однако всё же приняли его выбор, смирились, сжились. Пока это не касалось их напрямую, не влияло пагубно на репутацию младшего сына, родители не возражали. Достаточно поздняя свадьба его, правда, дала им ложную надежду на так называемое выздоровление ребёнка, но он на пару с Катей объяснил им, что она ничего не меняла. Собственно, невесту Игорь выбирал едва ли не придирчивее, чем нового любовника. А, выбрав, сразу обозначил ей свою позицию: ему требовался надёжный соратник, поддержка, защита, красивый фасад счастливой семьи для общественности, прикрытие — только и всего. В ответ от него попросили лишь помощь в осуществлении давней мечты: переехать в Россию и попробовать себя на актёрском поприще. Договорились они очень легко, поженившись спустя минимально приличное время, выжданное исключительно для успокоения родителей Кати. Кто бы что ни думал, он в самом деле любил супругу. Как человека, как мать их детей, как хорошую, верную подругу, как уютное пристанище измотанной души. Пусть не как женщину, но его уважение к ней, благодарность за безоговорочное взаимное доверие, понимание и всепрощение поистине не знали границ. Порой ему становилось стыдно за свои постоянные измены, отсутствие дома, невозможность сделать для неё нечто большее, чем скупая финансовая поддержка. Тогда они семьёй выезжали куда-нибудь отдохнуть, побыть вместе. Катя быстро просекла эту фишку мужа, став регулярно вправлять ему мозги. Объясняла, что не ревнует, не злится, не обижается. По её словам, глупо было винить человека в том, какой он есть, да и она изначально знала, на что подписывалась, когда соглашалась выйти именно за него. В правдивости подобных взглядов жены на их странные отношения довелось убедиться далеко не единожды. После каждого разрыва с очередным партнёром, приходя к ней, Игорь получал искреннее сочувствие, моральную поддержку и долгие, полные откровений, жалоб, тёплых объятий разговоры. Ни разу за прожитые в браке годы не пожалел о сделанном выборе. Другой такой же потрясающей женщины найти бы точно не удалось. Из-за постоянных неудач на личном фронте — действительно личном, не известном никому, кроме родителей и Кати — казалось, что везение закончилось, израсходовалось всё на поиск супруги. Мужчины приходили и уходили — одиночество то и дело возвращалось. Кто-то настаивал на разводе, кто-то требовал более регулярных встреч, не понимая тотальной занятости профессионального спортсмена, кто-то хотел романтики, пытаясь навязывать эти сопли Игорю, которого от них буквально тошнило. Он же не влюбчивая школьница, чтоб организовывать ужины при свечах, долгие прогулки по ночной столице, держась за руки, дарить-принимать банальные знаки внимания вроде букетов с конфетами. Секс с такими людьми зачастую тоже оказывался скучным, серым, предсказуемым, без искры, без яркой страсти, словно пресловутая обязаловка. Пары подобных случаев хватило за глаза. И вот, когда Игорь практически отчаялся, перестал искать себе подходящего партнёра, решив осесть в семейном гнёздышке, закопав тягу к чему-то новому, горячему, от чего сердце сбоило бы, как ошалевшее, а в паху всё поджималось от сладостного предвкушения, в его жизни появился Артём. Вернее, не появился даже — скорее вернулся, ворвался в неё по-новому, выбив из привычной колеи монотонных будней. Они были знакомы давно, но совсем не близко. Встречались на матчах столичного дерби "ЦСКА—Спартак", потом на матчах с "Томью", куда Артёма отправляли в аренду, в Сборной, когда вызывали обоих, и так далее. В отличие от Игоря, ни разу не покидавшего расположение родного армейского клуба, тот менял клубы почти постоянно. Нигде не приживался, надолго не задерживался ни в одной команде, ссорился с тренерами, коллегами, журналистами. Впечатление о нём складывалось весьма удручающее. В глазах общественности он выглядел балагуром без чувства меры, не сдержанным в словах и действиях, эдаким дурачком на потеху. Его "тренеришка" с "игрочишкой" быстро стали притчей во языцех, высмеиваемые каждым, кто хоть чуть-чуть смыслил в футболе. Лишь спустя несколько лет Игорь понял, насколько неправильным, предвзятым было раннее мнение об Артёме. Шанс нормально пообщаться им выпал впервые где-то году в две тысячи пятнадцатом. На очередных сборах Сборной после вечерней тренировки Игорь попросил кого-нибудь задержаться немного вместе с ним на дополнительную отработку пенальти. Артём вызвался первый, в итоге оставшись единственным, у кого хватило терпения и сил на неутомимого вратаря. Энергии с упрямством у него имелось с избытком — девать некуда. Сложно было не оценить. Игорь оценил, причём, не только это. Заодно оценке подверглись внешние данные, физическая форма, сила ударов, яркая улыбка, казалось, светившаяся даже в глазах. Примерно тогда внутри что-то ёкнуло, подозрительно знакомо, почти позабыто. Почти то же самое последний раз произошло на третьем свидании с Катей. Словно почувствовал некое родство, не пойми каким конкретно образом. Сердцем, душой, разумом, задницей — не разобрать, — но почувствовал однозначно и отчётливо. Что-то было в этом человеке, неумолимо тянувшее к нему, располагавшее, завораживавшее. Ну и — что греха таить? — он был полностью во вкусе Игоря. Высокий, крупный, мощный, лёгкий на подъём, отрицавший любовь с первого взгляда, предпочитавший прямолинейность слов с действиями глупой романтике. Последнее выяснилось во время долгой поздней прогулки (о, да, одной из тех самых, чей смысл оба не понимали) по окрестностям тренировочного комплекса. Они разговаривали о разном, начиная с техник игры, заканчивая обсуждением сторонних хобби друг друга. Ни разу прежде Игорь не ощущал такой свободы в общении с другим человеком после жены. До того судьбоносного вечера исключительно с ней он мог содрать с лица приевшуюся маску серьёзного, ответственного мужчины, профессионального спортсмена, примерного семьянина, скромного, набожного, и остаться собой настоящим: весёлым, разговорчивым, эмоциональным, вспыльчивым, капризным, обидчивым, жадным до прикосновений и определённого рода физической близости без налёта ложной скромности. Но, к сожалению, положение обязывало играть другую роль помимо вратарской, конечно. В клубе о его ориентации знали только пара человек из верхов да ответственные за связи с общественностью и СМИ. Связанные договором о неразглашении, они оберегали чужие грязные тайны, как свои, даже лучше. Отслеживали любые упоминания конкретного имени, развеивали опасные слухи, организовывали встречи с фанатами, пресс-конференции, заранее отсеивая неудобные вопросы, красочно расписывали все прелести их с Катей супружеских будней, однажды даже уговорили снять с их участием эпизод какой-то телепередачи, чьё название вылетело из памяти быстрее пули из снайперской винтовки. Многие же коллеги-футболисты вовсе не подозревали об истинных наклонностях знаменитого вратаря. Собственно, он и поводов-то не давал. Не заглядывался на мужчин, по крайней мере, заметно, ни с кем не сходился близко, тем более, не флиртовал. Всех своих любовников находил на стороне, нарочно отбирая тех, кто никоим образом не был связан с футболом. Возможно, в этом тоже отчасти крылась проблема непониманий и как итог — расставаний. Первые пару недель после очередного разрыва Игорь опасался даже на улицу выходить в одиночку. Тогда Катя повсюду сопровождала его, не бросая, успокаивая, уговаривая не надумывать страхов вроде: "Он ведь может кому-нибудь рассказать, с кем спал", — или: "Если в меня начнут тыкать пальцем, я ж им эти пальцы переломаю к хуям — и меня посадят". Она светло заразительно смеялась, говорила, что в последнем случае, глядишь, в тюрьме найдётся человек, который защитит его в обмен на оплату натурой, против которой он обычно ничего не имел. За неделю примерно иррациональная паника ослабевала, за вторую — проходила совсем. Ничего не всплывало даже в жёлтой прессе, обожавшей копаться в чужом грязном белье. Каждый роман оставался лишь частью прошлого, пережитого, позабытого, затёртого временем, никак не влияя на настоящее или будущее. Отвлекая от неуместных ленивых мыслей, сверху зашевелился Артём. Чуть отодвинулся назад, чтобы выйти наконец из ритмично сокращавшегося в такт сердцу нутра, но Игорь успел вцепиться ему в шею, притянув ближе, практически испуганно распахнув глаза, заглянув в другие, знакомые, светлые, приятного переливчатого серо-голубого цвета. — Останься, — выдохнул, еле сам себя расслышав, из последних сил стиснув его бёдра крупно дрожавшими коленями. — Ещё немного, ладно? — попросил как-то чересчур ломко, надсаженным непослушным голосом. — Как скажешь, — попытавшись скрыть удивление, ответил Артём, вернувшись на место. Ещё не опавший член по накатанной скользнул обратно на полную длину, сорвав с соблазнительно припухших, заалевших губ партнёра низкий, прерывистый стон. — Больно? — обоснованно забеспокоился говоривший, безуспешно попытавшись поймать зрительный контакт. Конечно, он отлично понимал, что его размеры не любая женщина-то выдержит, а тут вовсе — мужчина, чья физиология для подобных развлечений не подходила. Нанести случайную травму или даже минимальный вред было легко, а вот жить дальше со знанием содеянного, с собственной совестью — тяжело. Но лицо напротив не получалось прочитать. Между густых бровей залегла ломанная морщинка, веки закрылись. Что думать, как себя вести — не угадать. Артём на всякий случай даже дыхание задержал, замерев без движения с опорой на локти по бокам от чужих рёбер, пока не услышал искреннее: "Нет, хорошо", — сказанное не громче шёпота со слабой улыбкой в уголках рта. И через мгновение закреплённое новым поцелуем, счёт которым шёл уже на рекордный. Не то чтобы это было неприятно — просто странно. Обычно Игорь не привечал лишние нежности. Безусловно, он мог обнять, взъерошить волосы, погладить по спине или груди, не возражал против прикосновений к себе руками, губами, горячим дыханием, становясь особенно восприимчивым к подобным вещам после разрядки, безмолвно млея от привычной, но не надоедавшей обоим близости. Вероятно, даже более интимной, чем непосредственно секс. Часто они засыпали вот так же, сцепившись, переплетя конечности, едва сообразив накрыться одеялом, чтобы не промёрзнуть за ночь голышом. Но настолько открыто ласковым, мягким, нетребовательным Игорь бывал крайне редко, на грани категоричного "никогда". Артём периферией сознания ощущал какую-то неправильность в подобном его поведении, однако спрашивать, рискуя разрушить по-уютному тёплый момент, не собирался. По крайней мере, не сейчас. Слишком хорошо оказалось запросто, без изысков, без эротического подтекста, без лишнего напора прижиматься губами к губам, блаженно зажмурившись, поглаживая ладонями покатые плечи, чувствуя ответные движения рук на собственных шее, затылке, верхней части спины. Грудь полнилась лёгким, удивительно приятным жаром, сердце, обнадёженное всё-таки возможной взаимностью долго скрываемых чувств, прыгало в горло, билось часто, коротко, словно неуверенно, опасаясь спугнуть разрушительной мощью собственной тяги к другому, близкому и одновременно далёкому. Артём просто целовал Игоря, притиснутый к расслабленному телу под собой, стараясь не думать о том, как похож был этот поцелуй на безмолвное прощание. Собранная сумка валялась на полу в прихожей рядом с кроссовками, словно издевательское напоминание, что ему недавно прямым текстом указывали на дверь. Конечно, их ссоры, случалось, доходили до подобного. Оба не отличались спокойным нравом, вспыхивали спичками, подожжённым фитилём, соединённым с бомбой, но до настоящего взрыва добирались лишь дважды. Да, Игорь частенько пытался выгнать Артёма, пихая в плечи по направлению к двери, однако, выговорившись (прооравшись, если точнее), высказав друг другу всё накипевшее, они потихоньку успокаивались, переходя к относительно мирному диалогу. Садились в гостиной лицом к лицу, заваривали чай вместо трубки мира и вдумчиво, основательно обсуждали накопившиеся между ними проблемы. До разъезда — полноценного расставания — дело дошло практически в начале, в первый же год, когда ещё мало знали о партнёре, почти не имели опыта в отношениях как таковых, отстаивали каждый собственное мнение, не желая уступать, шли на принцип, глупо, по-подростковому пытаясь переломить, прогнуть второго под себя. Предсказуемо безуспешно. Они были слишком похожи по части упрямства. Это потом, изведясь в разлуке, истрепав в клочья нервы, съехавшись обратно, удалось научиться находить компромиссы, разговаривать о том, что не устраивало, не раздувая из мухи слона. Притирались, приживались, правда, долго, тяжело. Оба старались отгораживать личное пространство, боясь слишком близко подпустить, привыкнуть, привязаться, прорасти друг в друга до глубины души. Ведь уже на подсознательном уровне чувствовали, что могли. Могли стать опасно зависимыми или, чего доброго, вообще влюбиться. Чересчур тянуло их, каждого по-своему, каждого — ко второму, безнадёжно, не давая выбора. Поэтому в некоторой степени Артём был благодарен Игорю за чётко обозначенные границы. Никаких нелепых нежностей, романтических чувств — просто секс без обязательств или обещаний. Пока им хорошо, удобно, выгодно вместе — всё прекрасно. Артема хватило года на два. А потом пришлось признаться себе, что вляпался дальше некуда. Влюбился по уши, как малолетка, безоглядно, всем сердцем. Влюбился в холодно-горячие взгляды этих карих глаз, при удачном освещении отливавших мягкой, терпкой зеленью. Влюбился в прикосновения этих губ, ненормально мягких, беззастенчиво касавшихся кругом, где им хотелось. Влюбился в умелые ласки этих рук, сильных, надёжных, крепких. Влюбился в рельеф этой широкой, по-особенному соблазнительной спины, к которой получалось так идеально прижиматься грудью, точно вписываясь в каждый плавный или резкий изгиб. Влюбился в изящество этой шеи с ровными росчерками сухожилий и ямочкой между ключиц, куда целовал редко, но до одурения нежно, останавливаемый лишь безобидным подзатыльником и насмешливым: "Отсосись уже, вампир херов". Влюбился в Игоря Акинфеева. Нет, не так. Влюбился в своего Игоря, мужчину, знакомого до мелочей, откровенного, честного в словах и желаниях, порой грубого, резкого в выражениях, уверенного в себе и принятых решениях, с тяжёлым, хорошо поставленным ударом, ни грамма не простым характером, тёплой улыбкой и невообразимо светлой, чистой душой и заботливым, чутким сердцем. Вот в такого, без налёта лишних, бессмысленных титулов, общественного мнения или чужих ожиданий. Не за имя, не за положение, не за связи, не за известность — за него самого, настоящего под ворохом ненужной мишуры. Однако сразу выставленные барьеры, на которые Артём добровольно, возможно, поспешно согласился, мешали ему признаться в появившихся чувствах вслух. Сам ведь до последнего не верил в их реальность, упрямо отрицавший любовь как факт, цинично считавший её идиотской выдумкой безнадёжных романтиков. Дурак, что поделать. А передоговариваться, менять условия давно заключённого соглашения, было глупо. Да и реакция Игоря, скорее всего, ему бы не понравилась. Снова биться в глухую стену чужой обиды не хотелось, а брать такие слова, важные, честные, назад он не умел, однажды сказав. Так получилось с обычной вроде фразой: "Я волнуюсь за тебя". День, в который она прозвучала, Артём не забудет, пожалуй, до глубокой старости. Среди ночи его разбудила возня под боком. В рёбра ударили локтём, сматерившись негромко, потом послышался сдавленный стон, окончательно вытащив из дрёмы. Артём обернулся, поначалу не разглядев ничего в темноте, а разглядев, не сразу понял. Прошли, наверное, секунды две-три, растянувшиеся на целую вечность, прежде чем он наконец сообразил — колено. У Игоря после не особо удачного падения на утреннем матче прихватило колено. Наложились ещё, к тому же, погода, стресс и слишком много съеденного из-за него за ужином. — Где?.. — просипел Артём — голос спросонья подвёл, — пришлось прокашляться, заодно привлекая внимание, и повторить. — Таблетки где, Игорь? — получилось не в пример громче, твёрже, увереннее. Ни единой ноткой не дрогнуло волнение, накрывшее волной. Но ситуация не позволяла запаниковать или растеряться. Игорь нуждался в помощи, попросту не способный самостоятельно добраться до домашней аптечки, забитой доверху препаратами на любые случаи. — На кухне... — выдавил он в ответ, снова сорвавшись в душераздирающий стон. Выругался в полный голос, уже не опасаясь разбудить соседа. Артёма с кровати как ветром сдуло. Он бегом рванулся на кухню, быстро перерыв там каждый шкафчик, каждую полочку, отыскав необходимое лишь в ящике под сидушкой мягкого уголка, стоявшего вдоль стены за столом. Вывалил содержимое на тот же стол, запоздало сообразил включить свет, схватил обезболивающие с мазями и быстро вернулся. Игоря выкручивало на постели, он орал благим матом, не сдерживаясь, не стесняясь в выражениях, словно от ругани ему легчало. Хотя, может, правда, легчало, чёрт разберёт. — Посмотри сюда, — позвал его Артём, рассыпав медикаменты по матрасу рядом с ним. — Что из этого? — Ща, не вижу нихуя, — слабо, с дрожью откликнулся Игорь, повернувшись на бок. Проморгался часто, тяжело вздохнул и утёр глаза тыльной стороной ладони. Только когда его бледная кожа у основания большого пальца влажно блеснула в рассеянном луче света из кухни, Артём понял, что тот плакал. Не плакал даже — скорее просто слёзы текли по щекам, не останавливаясь, склеивая недлинные пушистые ресницы в острые тёмные иголочки. Ему было не больно или плохо в обычном смысле — ему было адски, невыносимо, до ужаса, до нервно стиснувших одеяло пальцев, до ходивших желваков, до помутнения рассудка. Он подвывал сквозь сжатые зубы, перебирая неверными пальцами лекарства, разделив на две кучки, не мудрствуя, сбросив лишнее на пол. — Воды. Дай, — попросил отрывисто за два коротких выдоха, не размыкая челюстей. Артём сбегал. Помог удержать стакан, из которого норовило выплеснуться содержимое — так сильно Игоря колотило. Часть всё равно потекла мимо рта по подбородку, шее и груди на кровать. Никому до этого не было дела. — Давай, развернись на спину, — произнёс Артём, тронув измученного соседа за горячее плечо с холодной липкой испариной. На него подняли мутный от боли взгляд с прищуром, не найдя сил даже на простейший вопрос, собственно, понятный безо всяких слов. — Я тебе колено намажу, — объяснил Артём, продолжив говорить, чтобы отвлечь хоть немного, хоть самую малость. Ведь смотреть на Игоря сейчас было ни капли не легче, чем чувствовать то же, что чувствовал он. Обезболивающее имело далеко не мгновенное действие, зато пролонгированное, давая надежду на пару дополнительных часов сна. А пока стоило позаботиться непосредственно о суставе, сильно спазмированном окружавшими его мышцами. Колено дрожало мелко и часто, как при сильных судорогах, нога не разгибалась, образовав в предельно расслабленном состоянии угол в девяносто градусов. Артём попытался помочь, но убрал руки, когда Игорь вскрикнул, отдёрнувшись, однако на спину всё-таки перекатился. — Не. Могу, — сказал он, снова раздробив короткую фразу на два захода, зажмурившись. Из уголков глаз с разницей в секунду скатились к ушам две крупные слезы. — Не вы-прямить, — добавил, прервавшись в начале длинного слова. Сейчас такие давались ему крайне тяжело, с заиканием на очередном спазме. — Так мажь, — выдохнул слитно, еле разборчиво. — Руки. Трясёт. — Ладно, понял, бедро шевелится? — спросил Артём, получив согласный кивок. — Отлично. Задирай её. Давай-давай, не боись, вот сюда, на плечо мне, я подержу. Молодец, супер, ты ж мой герой, — с ободряющей улыбкой приговаривал он, бережно, с опаской подняв чужую согнутую ногу вверх, подсев поближе, чтобы устроить её пяткой себе на перекат плеча к шее. Повернулся, поцеловав остро выступавшую косточку щиколотки, погладил ладонью икроножные мышцы, натянутые, напряжённые, как остальное тело. Игорь, расслышав последние сказанные слова, хрипло, рвано засмеялся, впечатав затылок в подушку, простонав от боли и продолжив смеяться, с остервенением вытирая лицо углом сбившейся наволочки. — Это я ещё всякой херни типа "у кошки заболи, у собаки заболи" не начал вспоминать, так что радуйся. И терпи, хороший мой, терпи, — продолжил Артём, зубами открутив ребристую крышку на тюбике. Выплюнул её куда-то под бедро соседу, выдавив мази на больное колено. — Ты ж сильный, я знаю, потерпи немного, скоро полегче станет. Поговоришь со мной? Нет? Ну ладно, попозже тогда, когда подотпустит чутка. Зря, кстати, отказался, я бы не перебивал, послушал. А так тебе меня слушать придётся. Чего отворачиваешься? Не хочешь? А будешь — поздно одумался. — Сука, — коротко, рублено усмехнулся Игорь, вероятно, смирившись с поражением. Разговаривать иначе, чем жестами, мычанием да беспорядочными матерными восклицаниями в моменты особенно долгих и мощных судорог в суставе он не мог. Ещё и нос забился, дышать мешал, раздражал едва ли не сильнее прочего. Артём, не смущаясь ни чужого отказа от диалога, ни сосредоточенного хмурого взгляда из-под страдальчески изломленных бровей, мягко втирал лекарство. Двумя руками, попеременно, чтобы сперва одной поддерживать лежавшую на плече ногу, а потом — другой, намазывая поочерёдно обе стороны сустава. Аккуратно обводил ладонью коленную чашечку, сгиб снизу с двумя натянутыми канатами-сухожилиями. Всё говорил, просил подождать, потерпеть ещё немного, и ещё немного, и ещё, вот, капельку совсем осталось. Постепенно нога распрямилась практически полностью, дыхание Игоря притихло, стало глубже, размереннее, спокойнее. — Чего ты сюсюкаешься со мной, как с пиздюком, блядь? — тихо, но откровенно недовольно спросил он — и это пока была самая длинная беспрерывная его фраза за ночь. — Я волнуюсь за тебя, — признался Артём, фоново удивившись той лёгкости, с которой слова сорвались вслух. — Успокаиваю себя так. И тебя заодно. — За детей своих волнуйся, — практически выплюнул Игорь, скривившись неприязненно. — За родителей. За жену свою, если хочешь. За меня — не надо. Бесит. — Ногой не дёргай только, — на всякий случай предупредил Артём, почуяв в воздухе назревавшую ссору. — Опустишь — опять разболится. — Ты врач, что ли? Вроде вечером ещё футболистом был, — фыркнул Игорь, осторожно поёрзав на месте, устраиваясь удобнее на скомканной подушке, и выпростав из-под себя складку одеяла. — Нет, просто, сам же знаешь, мне положено болтать со всеми подряд, — пожал свободным плечом собеседник. — С врачами, в том числе. Я у них часто просиживал последние годы, когда спина от падений начала подводить. Вот и наслушался всякого — полезно оказалось. Если что-то сильно болит — ноги в основном, надо лечь на спину и поднять их так, чтоб больное место выше уровня сердца было. Тогда кровь отливает — и ноги немеют. Типа естественного обезбола получается, понимаешь? — Игорь молча угукнул в ответ, сцепив пальцы в замок на животе, посмотрев на добровольного помощника уже спокойно, без предупреждения или недавней хмурости. — Ну вот, потому я и говорю, чтоб ты ногу не опускал. Правда, давление может из-за этого скакнуть, если долго так лежать. Но, если приподнять голову, то полегче пройдёт — хоть она вдобавок не разболится. — Дай подвинуться тогда, — попросил тот, подтянув себя на локтях. Артём, аккуратно извернувшись, помог ему поправить подушку под спиной, сев в исходное положение, когда сосед тоже сел, на вид неудобно согнувшись почти пополам из-за задранной на чужое плечо ноги. — Тебе нормально так вообще? — спросил с сомнением, придвинувшись поближе, чтоб колено, как он объяснял раньше, всё равно находилось выше уровня сердца. — Вполне, — дёрнул плечами Игорь, накрыв одеялом торс и правое бедро. — Я ещё и не так сложиться могу. Тебе ли не знать? — добавил с хитрецой в голосе, заставив собеседника рассмеяться. — Вот только ты так умеешь, сука, — произнёс тот весело, покачав головой из стороны в сторону. — В любой ситуации, блядь, любой разговор к сексу свести. — Что есть — то есть, — легко согласился Игорь, и Артём расслышал в его тоне удивительно мягкую улыбку. Хотя, вероятно, просто показалось. Усталость, недосып, стресс — любая чушь могла причудиться. — Что естественно — то не без оргазма, — закончил мысль Игорь менторским тоном. Рассмеялись над последней фразой уже оба. Как же давно это было. Артём улыбнулся в поцелуй, всё ещё лёжа на Игоре, слабо удерживавшем его руками и ногами. Тот, отстранившись, на считанные миллиметры, удивлённо приподнял брови в немом вопросе. — Что естественно — то не без оргазма, да? — спросил Артём на самую малость неровном дыхании, вызвав ответную усмешку на чужих губах. Карие глаза многозначительно, но без осуждения, закатились на секунду, посмотрев на партнёра с несерьёзным укором. — Ну пиздец, о чём ты думаешь, — произнёс Игорь, проведя кончиками пальцев по его высветленным ранней сединой вискам. Еле ощутимо вздрогнул всем телом, когда Артём, перенеся вес на левый локоть, провёл правой ладонью вдоль его бока, скользнул вверх по приподнятому бедру, мягко, бережно, с каким-то трепетом сжав согнутое, некогда травмированное колено. Поймал встречный взгляд, тёмный, с оттенком то ли опаски, то ли немого извинения. Конечно, Игорь тоже прекрасно помнил ту ночь, пожалуй, самую долгую в их совместной, с позволения сказать, жизни. Обычно совесть была нечастым гостем, что у одного, что у второго просыпаясь лишь в исключительные моменты. За проявленную слабость он скорее злился, чем стыдился, но конкретно в тот момент не до конца это понимал. Сейчас же стало неудобно больше за грубость вместо благодарности. Ситуация тогда сложилась совершенно не подходящая для самоанализа. Зато теперь, припомнив детали, Игорь вынужденно признал в мыслях допущенную ошибку. Ведь злился не на Артёма, а сорвался именно на нём. Хотя его забота, легко заметное даже сквозь мутную пелену слёз волнение, оказались приятны. Помогли изрядно успокоить и боль, и нервы. Ведь до последнего лежал, терпел, старался не разбудить. Не получилось. У Артёма, в отличие от него, получилось всё. Даже почти неощутимо потом сделать внутримышечный укол, от которого вечно аж нога немела целиком до самой пятки. Впервые Игорь перенёс эту пытку с минимальными неудобствами и заснул после удивительно легко, пригретый чужим теплом. Впервые доверил кому-то, кроме врачей, своё колено — Катю-то и ту постоянно отваживал, справляясь в одиночку, как умел — и ни разу не пожалел о спонтанном решении. Доверился знакомым рукам, добровольно-вынужденно приняв помощь, которую не предлагали толком. Молча, без спроса, взяли и сделали, заткнув возможные возражения уверенностью каждого движения. Через неделю примерно к плети, висевшей на изголовье, прибавилась пара наручников. Артёму Игорь ничего объяснять не стал, ограничившись осознанием в собственной голове: он действительно готов был довериться другому человеку. По крайней мере, попробовать довериться. А побагровевшие следы на запястьях с малость стёртой браслетами кожей впоследствии ещё полмесяца приходилось прятать то под длинными рукавами, то под вратарскими перчатками с широкой застёжкой. И оправдываться перед самыми наблюдательными товарищами по команде, что этими же перчатками чересчур сильно руки перетянул. Мол, новые совсем, липучка слишком плотная — не рассчитал, бывает. Доверие его, кстати, Артём оправдал сторицей. Впрочем, проблемы у Игоря всю жизнь были не только с доверием. Вообще, с годами он пришёл к удобному выводу, что проблема-то не в нём, а в окружающих людях. Никто не видел его настоящего, не пытался хотя бы попробовать заглянуть чуть глубже под маску вечной хмурой серьёзности, принимая её за лицо. Младшие коллеги из-за этого опасались лишний раз подходить к нему, пугались, если он подходил сам. Постоянно по делу: с умным советом или конструктивной критикой, — но всегда с затаённым желанием просто поговорить. Одной Кати, постепенно научившейся разгружать мужа спокойными беседами, ему не хватало. Она, конечно, была умницей, схватывала на лету, но, в силу некоторых причин, не могла понять всего. Советовала, однако, правильные вещи, когда всё-таки понимала проблему, но в основном лишь утешала, обнимала нежно и крепко, просила потерпеть, переждать, мол, ещё немного — и станет легче. Прямо, как Артём просил в ту ночь, за большим исключением: у него сработало. Колену действительно полегчало, а вот голове — ни капли. Возможно, имело смысл рискнуть выговориться ему, довериться ещё чуть больше, но выворачивать душу Игорь за свою жизнь почему-то разучился. Собственно, знал даже почему. Потому что никому не были интересны чужие треволнения, упаднические настроения, странные мысли — своих хватало. Парочки попыток выложить наболевшее достало, чтобы это понять. Да и такой, как есть, без прикрас, без придуманного ему клубными агентами образа, преподносимого общественности, бренда по имени Игорь Акинфеев, практически товарной марки, он никому на проверку оказался не нужен. Маска, однажды примеренная, вдруг пришлась удивительно к месту, превратилась в удобный щит от чужих мнений, насмешек, ярлыков. Природнилась даже в каком-то смысле, закрепив за ним репутацию угрюмого, скрытного, нелюдимого человека. Эдакого волка-одиночки, державшего всех на приличной дистанции. Иногда хотелось просто заорать куда-нибудь в воздух, безадресно, о том, как же ему уже припекло поговорить нормально, открыто и прямо. Хоть с кем-то просто поговорить, просто — пожалуйста, блядь! — вывалить наконец всё как на духу, просто несколько минут — их точно хватило бы. Мысли, давно сформулированные, лежали в голове строго по порядку, последовательно: что, зачем, как, почему — никому не интересные. Лежали и пылились, не забываемые с годами, наоборот — пополнявшиеся каждый день. Катя с её неизменной готовностью выслушать давно не считалась нужным собеседником. Получать от неё приблизительно одинаковую реакцию надоело до тошноты. Она, бедная, пыталась растормошить, беспокоилась, нервничала из-за него, дурака упёртого, замалчивавшего свои тревоги, а он натягивал улыбку, отлично отрепетированную, правдоподобную до ужаса, и заевшей пластинкой твердил, что всё хорошо. Ах, если бы. С Артёмом всё вышло, определённо, странно. Обычно Игорь старался не проявлять к кому бы то ни было мало-мальски явного интереса. Действительно, старался. С этим тоже старался, да провалился в своих стараниях с самого начала. Ведь заметил его — трудно не заметить на поле почти двухметровый вихрь, который несётся к твоим воротам, как чёртов бронепоезд без тормозов! — ещё на первом дерби со "Спартаком". Заметил, внимательным взглядом пробежался и отложил на потом — игра таки важнее. "Потом" случилось уже дома. Тогдашний его партнёр (не вспомнить теперь толком, какой шёл год — две тысячи шестой или седьмой?) почуял неладное сразу, полез с вопросами, вывел из себя, нарвался на ссору, бессмысленную, глупую, совсем не уместную. Ведь причин-то нормальных не имелось — сплошные домыслы с паранойей. Разошлись они так же глупо, впрочем, правда, по другому поводу спустя пару лет. Измен за спиной Игорь прощать, увы, не умел. Ребята из клуба (те самые, которые были в курсе его предпочтений) подсуетились, быстро нашли ему девушку, отрекомендовали, уговорили, познакомили. Она, конечно, тоже прослушала лекцию о нём накануне первой встречи — пристрелки, как называл подобные скоординированные свидания сам Игорь — и постаралась произвести хорошее впечатление. Для юного возраста девчушка оказалась весьма смышлёной, проницательной, по-особенному даже мудрой. А именно возраст (ей тогда только четырнадцать исполнилось) служил отличным поводом вообще не трогать её. Однако она со временем стала ему доброй подругой — он до сих пор иногда звонил поболтать, спросить о жизни, новом парне и остальном. Не из вежливости, отнюдь, не из напускной благодарности за давнюю помощь и многолетнее прикрытие — искренне, от души беспокоился, переживал, выручал, если вдруг она нуждалась в этом. Но не злоупотребляла никогда, не бросалась фразами типа: "Ты мне задолжал за годы наших ненастоящих отношений", — напротив, постоянно молчала до последнего, стеснялась. Попытайся Лера его использовать, Игорь почувствовал бы сразу. Тем же местом, которым почувствовал первую, не оформленную ещё нормально, тягу к Артёму. Тем же, которым выбрал в жёны именно Катю. Он сам, признаться, не до конца понимал, что это за "место" такое, где оно и как работало, но работало исправно: ни разу не обмануло, не подвело, не ошиблось. Расплывчатое понятие "шестое чувство", собственно, вполне подходило. Разум, однако, поднабравшийся цинизма с возрастом, твердил, что место это называлось жопой. Очень, если задуматься, многофункциональная часть тела. За вычетом естественных процессов, только жопа могла одновременно предупредить о надвигающихся проблемах и сама же их изначально найти с профессионализмом опытного сыщика. Недаром люди про неё столько пословиц, поговорок да присказок составили. "Найти приключений на жопу", "Голова не жопа — завяжи и лежи", "Задница горит", "Прилип, как банный лист к жопе", "Вся жопа в мыле", "Интуиция — это способность головы чуять жопой", — и так далее в бесконечном множестве формулировок. В общем-то, последовав за каким-то внутренним компасом, Игорь в итоге дошёл до нынешнего момента, когда лежал, раздвинув ноги под Артёмом, заполненный, растянутый им изнутри до приятной истомы, обнимал его цепко руками за шею, смотрел в светлые глаза прямо напротив и с безмолвным ужасом понимал, что это конец. Финал, финиш, предел, развязка, точка, черта — словом, логичное завершение их нелогичной истории. Дальше дороги не существовало, и некуда было её прокладывать. Случилось самое жуткое, от чего постоянно бежал, прятался, отмахивался, отказывался, отворачивался и отнекивался. Игорь с безысходным отчаянием признался себе, что влюбился. По-настоящему, искренне, крепко, неправильно, неуместно, не вовремя, не так и не в того. Причём, скорее всего, уже давно, но именно признал, вот, только сейчас. Если совсем конкретно — в момент, когда вместо того, чтобы по десятилетней привычке отдёрнуть колено, расслабил его, мягко сжатое в широкой ладони, позволив ей держать. Словно сдался, капитулировал, добровольно выбросил белый флаг, самолично взорвав бастионы, тщательно выстраиваемые на границах личного пространства с ранней юности. И теперь раскинулся под своим победителем абсолютно безоружный, почти испуганный силой незнакомого чувства. Ведь даже выгнать не смог, когда подвернулся шанс. Попытался — не смог — собственными руками вернул обратно, не позволив ни шагу сделать за порог. "Он нужен мне — и катись всё к ебеням", — ещё в коридоре просвистело в мыслях последней пулей, контрольным выстрелом, проделавшим сквозную дыру в груди. Стакан из ладони полетел в стену, разбившись вдребезги, а вместе с ним символично разбилась последняя преграда, только казавшаяся прочной, на деле — стекло. Разбилась привычка к свободе, самостоятельности, самодостаточности, гордость впервые заткнулась, не попытавшись противоречить, будто тоже поняла: без Артёма уже никак. Разбилось прошлое с его предрассудками, страхами, опасениями, неверием в любовь. Разбилось всё — Игорь разбил, вполне осознавая знаковость, показательность этого действия, и рванул к нему, единственному человеку, которого умудрился полюбить вопреки старым убеждениям. Просто потому что, без веских причин. Снова, как в трансе, пальцами по седым вискам — ему ведь только тридцать, ради всего святого, откуда? — взявшись ладонями с двух сторон за ушами, по затылку коротко, растрепав взмокшие волосы, повторив то же движение, что после судьбоносной Испании на Чемпионате мира — и в очередной поцелуй, будто в омут с головой, закрыв глаза. Артём ответил, не задумываясь, наверняка даже не понимая — что — Игорь вкладывал в простейший жест. Он сам-то не до конца понимал пока. Удивлялся лишь, почему раньше не заметил, не пресёк, не обрубил. Удивлялся им обоим, пережившим, перетерпевшим, пережевавшим столько дерьма друг от друга. Как вместе продержались эти годы? На чём вообще сошлись? Почему не разбежались с первой попытки навсегда? Зачем вернулись, решили попробовать ещё раз? А главное, каким образом у них получилось? Стерпелось, свыклось, склеилось, сплелось, связалось, срослось, сроднилось. Чудеса, видимо, и правда, случались иногда. Очень редко. У Игоря, по крайней мере, чудо подобного масштаба случилось впервые за тридцать два года. — У тебя колени дрожат, — шёпотом в губы сказало "масштабное чудо", ласкающим круговым движением проведя большим пальцем по коленной чашечке с застарелым шрамом. Двумя, если точно, но ювелирно оставленными один поверх другого. Прямо, как они двое сейчас, в разворошённой постели — один поверх другого. — Сам виноват, между прочим! — без претензии возмутился Игорь, запрокинув голову и тихонько рассмеявшись от абсурдности ситуации, захлебнувшись собственным смехом из-за прошедшей по телу мелкой звуковой вибрации, спровоцировавшей сжаться некоторые мышцы. В том числе совершенно определённые, всё ещё обхватывавшие Артёма, находившегося буквально в плену. А вроде бы Игорь тут был проигравшим — забавный получался парадокс. — Не устоял, извини, — издевательски фыркнули ему в ответ, поцеловав влажную от пота шею сбоку от кадыка, под челюстью, где особенно остро чувствовалось. Артём глубоко вдохнул привычный, родной до горячего спазма в животе запах — и замер. Пропал, потерялся в этом запахе, мускусном, но мягком, с тонкими остаточными нотками любимого одеколона, который Игорь постоянно запрещал ему дарить. Всегда покупал сам, подгадывая момент, чтобы флакон словно не заканчивался. За столько лет ни разу не изменил своей привычке, как и парфюму, кстати. Как и Артёму, между прочим, хотя частенько угрожал, даже ситуации порой максимально двусмысленные подстраивал. Например, дикой неожиданностью после серьёзной ссоры стал полуголый Саша Головин в их постели. Игорь удачно мылся в душе, поэтому пропустил затяжную немую сцену между этими двумя. Взъерошенный, молодой ещё пацан таращился на застывшего в проходе старшего товарища, не в силах переварить, что тот забыл в чужой квартире с пошлым букетом белых лилий наперевес. Не сразу спросонья ему вспомнился предыдущий вечер, когда они с капитаном их команды — по совместительству, местным психологом — разлили на двоих бутылку виски. Саша жаловался на свою ужасную личную жизнь, которую никак не мог устроить из-за футбола, внимательно слушал дельные, вдумчивые советы явно более опытного собеседника и пил-пил-пил, залившись под крышку. Разглядел веселившегося с его состояния полного нестояния Игоря сквозь вогнутое слегка донышко бутылки, а дальше — пустота. — Ничего не было, дядь Тём! — заплетавшимся с похмелья языком объявил он, не поняв ни того, что конкретно ляпнул, ни того, кому и в какой форме. Обращение, привязавшееся ещё со Сборной, сорвалось на автопилоте, помимо воли говорившего. В ту же секунду Саша пожалел, что вообще решил открыть рот. Ситуацию спас вошедший в спальню Игорь. Молча оценил картину маслом, забрал у Артёма цветы, с которыми тот выглядел предельно глупо, придя мириться, отвесил ему смачный удар по лицу — и удалился на поиски хоть какой-нибудь посудины, способной вместить красивые лилии, не опрокинувшись под их весом. Через минуту вернулся обратно, застав безмолвных оппонентов на прежних местах, поставил букет в высоком пивном стакане на журнальный столик у окна. — Если ты подумал о том же, о чём я сейчас — этот веник полетит тебе в ебало, — ровно произнёс Игорь, медленно обернувшись к Артёму, сложив руки на груди. — А чё я, блядь, ещё думать должен?! — рявкнул тот, пока Саша постепенно сливался цветом лица с белым пододеяльником, за которым безуспешно старался спрятаться. — Думать, Дзюба! — в тон крикнул Игорь, еле удержав руки на месте, чтобы не всплеснуть ими в приступе негодования. — И не хуем, как ты обычно это делаешь, а башкой своей тупой! Попробуй хоть раз! Артём хотел психануть, разбить что-нибудь: то ли недовазу с принесённым букетом, то ли чьё-нибудь лицо — любое подошло бы, главное, в кровь, в мясо, в кашу просто, — но, припомнив предыдущие опыты подобных действий, сдержался. Помогла нывшая монотонно челюсть. Он выдохнул сквозь ком в горле, раз, другой, снова осмотрелся, неторопливо, вдумчиво, внимательно. Саша, испуганный до икоты, глушил забавные звуки в одеяле, прижатом к лицу, но подушка на кровати лежала одна. В стороне стоял Игорь, нахмуренный, ждавший результата и — невероятно! — в своей одежде. Старые тёмно-синие треники, тёплые носки поверх них до середины икры, свободная белая футболка с застиранным принтом, двухдневная щетина на щеках, подбородке и шее. Ни единого следа бурной ночи, недосыпа или хотя бы малейшей усталости. Отдохнувший, свежий, опрятный — это в восемь-то часов утра! — У мелкого проблемы какие-то, что ли? За советом приезжал? — выдал первую адекватную догадку Артём, косо-криво подсобрав факты. — Хах, смотри-ка, не безнадёжен, — улыбнулся Игорь, привычно, по-домашнему, тепло, с задорной искоркой в тёмных глазах. — Можешь ведь, когда хочешь, Артём. У Артёма от такого обращения с почти мурлычащим "р" чуть колени не подкосились. Злость схлынула, смытая волной облегчения, ладонь машинально прошлась по лицу сверху вниз, словно убрав с него остатки негодования — и ответная улыбка появилась на губах. — А чего сразу не сказал? — спросил он с нотками несерьёзной обиды. — Вот ещё, оправдываться перед тобой, — фыркнул Игорь, подойдя к нему. Коснулся мягко пальцами места недавнего удара, глубоко вздохнул и вынес свой вердикт. — Прощён. — Ну пиздец, Акинфеев, — рассмеялся Артём, прикрыв глаза, ощущая, как от его прикосновения унималась тупая боль. — Да всегда пожалуйста, — бросил тот напоследок, первым покинув спальню с окончательно растерявшимся Сашей в кровати. — Завтракать кто-нибудь в этом дурдоме будет? — послышалось из кухни. Артём бросил быстрый взгляд на неожиданного гостя, привычно нацепил повседневную маску, улыбнулся снова и ободряюще подмигнул, снижая градус напряжения в разы. — Суровый у вас капитан, — сказал негромко, шагнув за порог, откуда закончил фразу, — цени, Сашка! И вылазь уже жрать — пахнет охуенно! — А я думал, это у меня всё сложно, — произнёс Саша, зайдя на кухню последним, умывшись и одевшись. Споткнулся о суровый предупреждающий взгляд Игоря, поспешив добавить, взмахнув руками. — Я никому ни звуком, Игорь Владимирович! Я тут никто и звать меня никак, да и Ваш выбор я уважаю. И Вас тоже очень уважаю, и это не изменится! Я вообще считаю, что от ориентации ничего не зависит. Ваша личная жизнь — Ваше дело, а моё — мячи на поле гонять... — И уважать Игоря Владимировича, — просуфлировал насмешливо Артём, заметив у говорившего по новой зарождавшуюся панику. — Да, и уважать Игоря Владимировича, — машинально повторил Саша, для убедительности кивнув несколько раз. В отличие от неожиданного раннего пришельца, он не знал Игоря достаточно хорошо, чтобы видеть, как тот откровенно веселился с творившегося цирка. Однако внешне оставался весьма пугающим — любого бы проняло. Не удивительно, что у ошарашенного с момента пробуждения Саши поджилки тряслись. — Да расслабься, Шурик, не злится он, — сжалился над ним Артём, жестом позвав гостя присесть на мягкий уголок рядом с собой. — Давай завтракать — потом поговорим. — Ты наглость свою обратно закати, — недружелюбно порекомендовал сожителю Игорь, грохнув перед ним на стол полную тарелку еды, действительно очень вкусно пахнувшей. — Раскомандовался мне тут. Мало отгрёб? Могу добавить. — Ну чего ты, Игорян, не начинай, — примирительно улыбнулся Артём, тут же скривившись от коротко стрельнувшей в сустав возле уха боли — недавний удар напоминал о себе. Рука у вратаря была поистине железной, во всех смыслах. Недаром же его вдобавок к прочему капитаном выбрали. Управлять людьми он умел не хуже, чем вбивать им мозги на место. — У пацана сейчас сердечный приступ ебанёт — жалко же. — Заткнись и ешь уже, — фыркнул Игорь, вынужденно признав чужую правоту. Саша точно выглядел не лучшим образом. — Мало того, что притащился с утра пораньше с метёлкой этой... — С твоей любимой, между прочим, метёлкой! — вклинился в его показательное ворчание Артём, получив таки ложкой по лбу, не сильно, но поучительно. — Да, с моей любимой метёлкой, — вопреки содеянному, подтвердил Игорь, тяжело вздохнув. — Припёрся, ребёнка мне напугал, а теперь сидит довольный и жрёт, блядь, как свинья! — под конец он повысил голос, заметив, как сосед пальцем поправил кусочек картошки в подливе, чтобы тот не свалился на стол. — Артём, ебать твой рот, ты хоть лапы свои помыл, прежде чем в тарелку их совать?! — Не-а, — равнодушно ответил ранний гость, сразу отложив ложку и выбравшись из-за стола в направлении раковины. — Пиздец, ты конченый, Дзюба, — сообщил Игорь, с характерным хлопком приложив ладонь к лицу. — Не заводись, пожалуйста, я просто забыл, — мягко произнёс Артём, честно намыливая кисти до запястного сустава. — Со всеми этими нервами с утра пораньше хорошо хоть имя своё не забыл. — Действительно, блядь, — шёпотом обронил Игорь, почесав лоб. И вдруг, совершенно неожиданно, негромко рассмеялся Саша, опустив лицо, прикрыв рукой рот. Хозяева квартиры оба одновременно обернулись на него с одинаково удивлёнными выражениями, не уверенные, от стресса ли это, или от чего-то другого. — Ой, извините, пожалуйста, — среагировав на повисшую тишину и заметив наконец повышенное внимание к себе, нервно пробубнил он, спрятав взгляд и уставившись в тарелку. — Может, водички? — первым отмер Артём, сполоснув ладони под краном. Уже потянулся даже за стаканом, как его мысль ловко подхватил Игорь. — У нас валерьянка в аптечке была, — вспомнил, поднявшись с места и выудив из-под сиденья мягкого уголка картонную коробку из-под обуви, забитую лекарствами. — И моё успокоительное, — прибавил Артём, налив воды из фильтра. — Ты мне покупал недавно. — Ребят, не надо, ребят, нормально всё, — поспешил вклиниться Саша, переводя взгляд с одного на другого, неловко улыбнувшись. — Вы просто такие... Я как будто на секунду в детство вернулся, как дома оказался прям. Не надо успокоительного, правда, пожалуйста. — Мне надо, — на секунду замерев в шоке от услышанного, резюмировал Игорь, выдавив себе на ладонь пару таблеток из блистера — Артёмова успокоительного, сильного и достаточно быстро действовавшего. — Да ладно, не настолько же... Или настолько? — обеспокоенно уточнил тот, без просьб протянув соседу стакан с водой. Ему молча кивнули вместо благодарности, запив лекарство и вернув опустошённую посуду обратно. — Садись, Игорёк, выдохни. Лучше? — Нет пока, — на выдохе признался Игорь, утерев испарину с верхней губы, резко вдохнув через нос, словно шмыгнул. — Не нависай, Артём, иди на место и поешь уже наконец. Ты с поезда? — переключился на удивление быстро, выпрямив спину, обернувшись на собеседника. — С самолёта, но с вечера нихуя не жрал, — улыбнулся тот, вернув стакан к раковине на столешницу. Проходя мимо Игоря, мимолётно погладил его ладонью по плечу, вложив в короткий жест и свою уверенность, и столь необходимую ему сейчас поддержку, получив в награду смягчившийся взгляд через то же плечо да лёгкий хлопок по ладони. — В общем, пока я это не доем, отсюда не встану больше. Всем приятного аппетита, пацаны. — Артём, выключи клоуна, не беси, — попросил Игорь ровно, тоже вернувшись к еде. — Прям совсем? Уверен? — с не понятным посторонним людям — ныне в лице конкретного человека — сомнением уточнил Артём, метнув быстрый взгляд на Сашу. Тот неуютно поёрзал, поспешно набив рот картошкой, сделав вид, что ничего не заметил. — Уверен, расслабься, — кивнул Игорь. На первых порах ничего не изменилось. По крайней мере, со стороны это не удалось заметить, пока не возобновился разговор. — Сам-то выдохни уже, — произнёс Артём, и вышла короткая фраза у него как-то непривычно, нехарактерно жёстко. Даже тембр голоса, казалось, понизился. Саша обмер, не слышавший прежде подобного, не ожидавший услышать от вечного весельчака, главного шутника и просто неисправимо позитивного человека. Поэтому, удивлённый, буквально выбитый из колеи этой метаморфозой, он обернулся к говорившему, глупо вытаращившись. — Ничего непоправимого не произошло, да ведь? — сказал Артём, но вопрос в его словах только подразумевался — звучал он крайне утвердительно, практически насильно убеждая каждого, что, да, ничего страшного действительно не произошло. Попросту вложив свою мысль в чужие головы. — Да, — выдохнул Игорь — и его плечи вдруг расслабленно опустились. На лице появилась осторожная улыбка, будто еле натянутая, непривычная для мимических мышц, отвыкших от подобных упражнений. Он облокотился на стол двумя руками, пересев на стуле, подогнув под себя одну ногу, чтобы левая лодыжка прижалась к мягкой обивке правым бедром. — Ты напугал меня до чёртиков, — поделился Игорь, плавным движением ото лба к затылку встрепав короткие волосы. Ладонь по ходу движения опустилась к шее, ухватившись пальцами за покатую мышцу плеча, где проходила линия круглого выреза малость растянутого ворота футболки. Саша перевёл ещё более шокированный взгляд на него, не узнавая своего вечно сурового капитана. Или, вернее, узнавая по-новому, с не известной прежде стороны. — Могу представить, — иронично хмыкнул Артём, вытянув по столу вперёд свободную руку, в которую, помедлив, Игорь вложил свою. Они сцепились пальцами, как в один большой кулак, да так и оставили. Один продолжал есть, словно ему вообще не мешало ничего, словно не он сидел, перекосившись чуток на сторону, чтобы доставать до чужой ладони, не заставляя другого напрягаться, удерживая прикосновение. А тот, в свою очередь, преображался на глазах. Едва-едва ссутулился, отчасти навалившись на столешницу согнутым локтём, машинально поглаживая запястьем заднюю часть своей шеи, склонил голову вбок, рассеянно, бесцельно глядя на явившегося ранним утром соседа. Напряжение буквально за пару секунд испарилось, а повисшая ненадолго тишина постепенно наполнялась уютным спокойствием. Даже Саша, только полчаса назад прознавший об их отношениях, исподволь почувствовал себя лучше. Словно кто-то открыл окно и пустил в помещение свежий воздух, сладко пахнувший цветами. Или просто неповторимый аромат лилий медленно, но верно расползался по квартире. Единственное, что можно было сказать точно — жилище, изначально на подсознательном уровне ощущавшееся чужим, вдруг превратилось для гостя в настоящий дом. Тёплый, мирный, в котором оказалось поразительно приятно и комфортно находиться. То же, что это, несмотря ни на что, оставался дом двух мужчин, деливших, определённо, не только квартиру, Сашу совершенно не волновало. Да, крайне внезапно — просто поразительно до глубины души! — было для него узнать нечто подобное о своём капитане, старшем товарище, наставнике в некотором смысле, но осуждать или спрашивать, почему так, он не собирался. Ответ лежал у него практически под носом, не нуждавшийся в дополнительных объяснениях: две руки, немного разные по размеру, крепко державшиеся друг за друга на столе. — Нет, не можешь, — снова заговорил Игорь, беззвучно рассмеявшись, обращаясь к Артёму, поднявшему на него глаза от почти доеденного уже завтрака. — Ты морду свою со стороны не видел в тот момент, когда я в комнату зашёл. Мне в первую секунду захотелось сбежать за полярный круг, нахер, потому что такой откровенной ярости у тебя я раньше никогда не видел. — Ну а я раньше никогда не видел кого-то, кроме тебя, в нашей кровати, — спокойно пожал плечами собеседник, вновь вернув внимание тарелке. — Кажется, я имел право немного удивиться. — Это да, но у тебя на лице не удивление было, а жажда убийства, — помотал головой Игорь, будто стряхнув этот момент с себя, как собака стряхивала с шерсти воду. — У меня миллион мыслей тогда пронеслось за секунду. От того, как глубоко при желании влезет твой букет... — Твой. — Мой букет, ладно, — покладисто поправился Игорь, продолжив с места, где его прервали. — И вплоть до того, как долго мне придётся таскаться по судам свидетелем за мокруху в моей квартире. Скандал поднялся бы охуительный. — Но ты ж остался, — безразлично подметил Артём, отложив ложку. — Булка есть? — Батон? — уточнили у него, заставив коротко покривиться. — Да, батон. Ёбаный Питер, блядь, в мозг мне уже въелся. Так есть? — Есть, для тебя же только и покупаю, — пожурил соседа Игорь, напоследок сильнее стиснув пальцы, которые держали, и мягко отнял ладонь, поднявшись за тем, что попросили. Булка-батон с шуршанием упаковки лёг на стол ровно посередине, а сегодняшний повар обернулся к молча неторопливо доедавшему завтрак гостю. — Будешь тоже, Саш? — предложил Игорь, жестом указав на предмет обсуждения. — А... Ну если можно, то да, — замявшись от внезапности вопроса, ответил Саша, опять поёрзав на мягкой сидушке, словно его застали за чем-то неприличным. Впрочем, наверное, можно было сказать, что он подглядывал за тем, что не предназначалось для его глаз. Но, с другой стороны, если бы во всём происходящем имелось нечто действительно личное, ему бы и не позволили этого увидеть. — Артём... — начал Игорь просьбу, решив даже не заканчивать, заметив, как Артём достал сразу два кусочка из упаковки. — Да я уже, — отчитался тот, усмехнувшись. — Держи, Сань. — Он передал один сидевшему рядом Саше, второй разломив пополам, принявшись собирать им остатки подливки с опустошённой тарелки. — Кстати, Игорян, — переключился Артём на предыдущего собеседника, когда тот устроился обратно на своём стуле, опять подложив стопу одной ноги под бедро другой. — А почему ты решил, что я собирался убить именно Санька, а не тебя? Ну или вас обоих, например, — полюбопытствовал будничным тоном, закинув кусок булки-батона в рот, с непритворным интересом уставившись на Игоря в ожидании ответа. — Всё просто, — в тон ему произнёс тот, наконец тоже принявшись за свою порцию завтрака. — У пацана похмелье, он напуган до полусмерти, не проснулся ещё толком, соображал туго — короче, лёгкая добыча. Ты ж, как собака, страх чужой чуешь за версту и в первую очередь бросаешься на того, кто боится. А со мной ты уже пробовал схватиться — не сработало. Твои запугивания на меня не работают, да и постоять за себя я вполне способен. — Хах, ну да, мои зубы с тобой согласны, — кривовато улыбнулся Артём с искренним весельем в голосе. — Только они? — подначил его Игорь, хитро прищурив один глаз. — Нет, ещё плечо, лопатка, поясница и рёбра, — улыбнулся собеседник шире и ровнее, спровоцировав ответную самодовольную улыбку. — То-то же, — бросил ему сосед, ненадолго замолчав, прервавшись на еду. — Да спросите вы уже, — вдруг вздохнул Артём, некоторое время понаблюдав за взглядами Игоря и Саши, которые те бросали друг на друга исподтишка. Они мгновенно обернулись к нему, делано удивлённо моргнув. — Заебали оба: каждый хочет у другого что-то спросить, но все молчат как рыба об лёд. Или вы ждёте, пока я это всё тут озвучу? Мол, не ссы, Голова, у нас вот так и так. И ты, мол, Игорь, не надумывай, потому что вот то и то. Мне не сложно, но я уеду обратно в Питер сегодня-завтра, а вам дальше в одной команде играть вместе. Или всё, вообще теперь общаться перестанете? Был бы повод, ёпта. — Ладно, — после небольшой паузы первым отреагировал Игорь, хотя по нему было видно, что изначально собирался сказать другое. Что-нибудь непечатное и обязательно многоэтажное в адрес Артёма, вдруг ставшего телепатом. Но передумал, тщательно взвесив произнесённое им, решив последовать совету. — Я, правда, спросить хочу, просто не знаю как. — Да как есть, так и спрашивайте, — нарочито беспечно пожал плечами Саша, дожевав остатки картошки. — Я Вам врать не стану. Кстати, спасибо огромное, это вкусно очень, — улыбнулся чуток нервно, отодвинув пустую тарелку от себя. — Не за что, — дёрнув уголком рта, ответил Игорь, неосознанно отвлёкшись. — Наелся? А то там ещё осталось. Не выбрасывать же. — Я пас, извините — не влезет больше, — вежливо отказался Саша, похлопав себя по животу. — С похмелья-то особо много и не съешь, даже когда такая вкуснота. — Зато я тут без похмелья, — влез в мирную беседу Артём, поднявшись с места и забрав с собой обе пустые тарелки: свою — под добавку — и Сашину — в раковину. — И место как раз ещё есть на поесть, — продолжил он размеренным тоном. — Я тут пока доем, короче, а вы разговаривайте, разговаривайте, не отвлекайтесь. Игорёк, ты там, кажись, начать хотел на правах старшего. — Самого старшего, блядь, в этой квартире, — фыркнул Игорь, но очередную постороннюю тему Артём не поддержал. Лишь молча погладил опять напряжённую широкую спину соседа, когда проходил мимо с повторно наполненной тарелкой, подбодрив его. — Ладно, ты прав: молчать и надумывать — действительно хуёвый план, — вернулся в нужное русло он, сосредоточенно постучав пару раз кончиком ложки по дну тарелки. — Я слушаю Вас, Игорь Владимирович, — с напускной готовностью произнёс Саша, на деле чувствуя лишь медленно стягивавшую внутренности панику. — Игорь, — поправил его Артём, легонько ткнув локтём в верхнюю часть предплечья. — Если ты ему ещё раз "выкнешь" или по отчеству назовёшь, он ещё, чего доброго, надумает на пенсию уйти, а нам ещё играть и играть, да, Игорян? Пока есть силы, надо хуярить. — Завали, Артём, — отмахнулся от его болтовни Игорь, наконец собравшись с мыслями. — А ты скажи мне вот что, Саш, — повернулся он ко второму собеседнику, заставив того нервно сглотнуть, смело вздёрнув подбородок. — Тебе, правда, нормально? В смысле, теперь, когда ты узнал, что мы вместе? Тебе точно не противно, не страшно, не как-то ещё в этом духе? — Нет, нормально всё, — почти с облегчением выдохнул Саша, сообразив, что линчевать его не будут. — Я вообще не понимаю, почему некоторым такое... вот, как у вас двоих, короче... ненормальным кажется, — развернул он свой ответ уже более расслабленно и по-настоящему смело, без лишнего волнения. — То есть, мы всё равно все люди, от ориентации же никто другим человеком не становится. А сердцу типа не прикажешь, всё такое, ну вы поняли мою мысль, я думаю. О вкусах не спорят. К тому же, я ведь говорил уже, что не стану Ва... тебя меньше уважать или что-то такое. Да и с чего вдруг мне должно быть, как ты сказал, противно? — Не знаю, — флегматично повёл плечами Игорь, заметно успокоившись прозвучавшим ответом. Или таблетки наконец подействовали. — Может, с того, например, что мы еблись на этом столе, а ты теперь тут сидишь и ешь? — Ой, да ладно, чего такого-то? — довольно быстро отреагировал Саша, махнув рукой. — Вы ж не прямо сейчас тут ебётесь? Или, думаете, я, кто, божий одуванчик? Самого не раз приперало в разных углах квартиры. Тут уж, где захочется, там и разложишь — до кровати не всегда есть время тащиться. Ещё настроение по пути пропадёт, момент испортится или ещё чего. Сказал же: все мы люди. — Мне нравится ход его мыслей, — оценил Артём, указав на предыдущего оратора ложкой. — Смотри: адекватный человек, хотя тоже верующий. Ты же верующий? — Ну да, и крещёный. — Вот видишь, Игорёк? Все христиане — и всем похуй, что мы ебёмся не по-библейски, — припечатал Артём, получив ответ на свой сторонний вопрос, спровоцировав общий смех за столом. Поначалу больше похожий на фырканье, будто случайно вырвавшееся, но быстро набравший обороты, разошедшийся в настоящий, искренний хохот. — Сука, Артём, вот кто тебя просил лезть? — на остатках веселья в голосе поинтересовался Игорь, потерев кончиками пальцев висок. — Мы сидели, как приличные люди, нормально разговаривали... — Ой, Акинфеев, отъебись, и разговаривайте дальше, — отмахнулся от него Артём. — Я тут вообще ем и никому не мешаю. — Вот и ешь молча, — беззлобно посоветовал ему собеседник, получив согласный кивок, и переключился обратно на Сашу. — Ладно, я тебя услышал. Здорово, если ты действительно думаешь так, как говоришь, а не просто отмазываешься, чтоб тебя не убили. — Не, ну вы чего, ребят! — всплеснул руками тот, шутливо возмутившись. — Я вас обоих слишком уважаю, чтоб врать в лицо. Да и вообще. Нехорошо это, не по-христиански, — добавил, нарочно сделав акцент на каждой букве "о" в последней фразе, вызвав новую порцию лёгкого смеха. — Ладно, понятно всё с тобой, — с улыбкой сказал Игорь, сложив предплечья друг на друга перед собой, оперевшись локтями на стол, поменяв ногу, на которой сидел. — Теперь спрашивай, чего сам хотел. Я свой ответ получил — твоя очередь. — Ну... Блин, неловко как-то, — потрепав волосы на затылке двумя ладонями, признался Саша, резко выдохнув через сложенные трубочкой губы. — То есть говорить о нашей ебле на столе перед тобой — нормально, а о чём-то спросить теперь — неловко? — хмыкнул Артём, откровенно издеваясь. — Какие мы все благовоспитанные, блядь, плюнуть не в кого. — Артём! — прикрикнул на него Игорь, хлопнув кистью по столу без настоящей угрозы. — Понял-понял, всё, ем молча, — поднял тот руки, сдаваясь без боя. — Так, что ты спросить-то хотел? — мягко вернулся к предыдущей теме Игорь, посмотрев на гостя. Тот помялся ещё немного, решаясь, и наконец выдал: — А давно вы вместе? — Это так важно? — вскинул брови его собеседник, удивившись вопросу. Он-то ожидал чего-то банального вроде: "А кто из вас снизу?" — или: "У вас ведь жёны у обоих. Вот скажите: есть разница между сексом с женщиной и сексом с мужчиной?" — или любой другой чуши, которая обычно интересовала посторонних людей, узнававших о них с Артёмом. По крайней мере, и родители, и Катя, и Лера зачастую спрашивали нечто подобное. Даже Саша Кокорин, сам не без греха, когда пронюхал, завалил обоих непотребными уточнениями о деталях непосредственно процесса. Хотя от него, первого знатока, это слышать было ещё удивительнее, чем нынешний вопрос — от другого Саши. — Да нет, если честно, — легко отозвался тот, сложив руки на бёдрах, откинувшись на спинку мягкого кухонного уголка. — Мне вдруг любопытно стало. Вы просто ведёте себя так, как будто или только вчера сошлись, или уже десять лет женаты. — Нет уж, ни за что, я на такое никогда не подпишусь — только не с этим оболдуем, — расхохотался Игорь, покачав головой из стороны в сторону. — Я себе скорее палец отгрызу или, как в той песне, съем перед ЗАГСом свой паспорт, — в тон ему подтвердил Артём, чуть не подавившись от смеха. — То есть у вас это недавно? — не растерявшись, продолжил спрашивать Саша, попеременно глядя на обоих собеседников. — Эти ваши отношения. Это же отношения? — Ну как сказать... — пространно начал Игорь, успокоившись первым. — Не то чтобы прям отношения. Так, встречаемся между играми, спим... — Чаще, чем встречаемся, если считать количество встреч и секса сравнительно друг друга, — подхватил Артём, улыбнувшись в ответ на красноречивый взгляд в свою сторону, не вняв немому предупреждению. — Ну и, да, у каждого из нас есть такая вот квартира для встреч, чтобы семьи наши не смущать, и у обоих есть ключи от этих квартир, чтобы в любое время можно было приехать. — Да, в целом, как-то так получается уже — сколько? Года полтора? — Считай, два уже, Игорёк, — отозвался Артём, почесав подбородок. — Чего тут, месяц остался где-то для ровного счёта. — Охуеть, — поражённо-восхищённо выдохнул Саша, сцепив пальцы в замок на затылке, разведя локти в стороны. — Ну вы даёте. Не узнал бы сегодня — никогда бы не подумал. Вы прям, как шпионы, прячетесь. — Это всё Игорь — он у нас стратег по жизни, — отвесил неожиданный комплимент Артём, на который Игорь поначалу промолчал, спрятав улыбку и опустив на секунду глаза, а потом, словно не случилось ничего, с прищуром посмотрел на соседа. — И на поле, между прочим, тоже, — добавил со значением, на что оба его собеседника активно согласно закивали. Они ещё немного поговорили на отвлечённые темы, перепрыгивая с одной на другую, как птицы по веткам. Саша получил новую порцию советов по своим проблемам в личной жизни — в этот раз от Артёма — и спустя час или около засобирался домой. — Блин, вы на самом деле классные такие, — улыбчиво сообщил он уже у порога, поправив куртку на плечах, задравшуюся, перекосившуюся из-за рюкзака. — Я, вот, смотрю на вас и даже почти завидую немного. Здорово вместе смотритесь, кстати, — подмигнул гостеприимным хозяевам, стоявшим напротив. Артём, задрав одну руку на уровень лица, локтём опирался на стену, а Игорь, спрятав ладони в карманы треников, спиной откинулся ему на грудь, скрестив ноги в лодыжках. — Во! А я говорил тебе тогда, перед зеркалом, помнишь? — сказал первый, положив свободную руку на плечо соседа. — Послушай, вон, пацана своего, раз мне не веришь. Устами младенца, как говорится... — Ой, Дзюба, захлопнись, — возвёл глаза к потолку второй, несильно боднув затылком в подбородок собеседника. Тот в ответ незаметно поцеловал короткие волосы, оказавшиеся прямо перед лицом, тихо рассмеявшись. — Спасибо, в общем, Цыплёнок, — обратился Артём уже к Саше из-за Игоревой головы. — Ты, это, извиняй, что напугал с утреца пораньше, и, если что не так было. Сам понимаешь: ты у нас первый, кто вот так узнал и, тем более, побывал в гостях. Мы ж сами по себе обычно, одни, никто не в курсе даже про эту хату. — Да ладно вам, всё здорово было, — широко улыбнулся Саша, перемявшись с ноги на ногу. — Поначалу, конечно, страшно, да — я аж усрался, когда тебя в дверях увидел, — но потом прям по-домашнему стало. Спасибо вам и за завтрак, и за советы... — И за то, что не убили... — меланхолично вставил Игорь собственную мысль в чужую речь. — И за то, что целым и невредимым с миром отпускаем, — в тон ему продолжил Артём. Они вдвоём быстро переглянулись между собой, обменявшись насмешливыми улыбками, вновь повернувшись к собиравшемуся гостю. — Вы прям даже милые, — вдруг нелогично ляпнул тот, звонко расхохотавшись, когда два лица напротив одинаково вытянулись от шока. — Да ладно, я серьёзно! Пойду я, в общем, — завернул без того затянувшееся прощание он, раскинув руки в стороны. — Обнимашки? — Хули б нет? — запросто пожал плечами Артём, подтолкнув Игоря грудью под лопатки вперёд, практически уронив на Сашу, но вовремя подоспел сам, обхватив длинными руками их обоих разом, стиснув в крепких объятиях. — Блядь, Артём, рёбра!.. — придушенно возмутился Игорь. — И плечи со спиной!.. — вторил ему Саша похожим, сиплым голосом. — Хер с вами, живите пока, — фыркнул Артём, расслабившись и отступив, однако оставил ладони на лопатках Игоря, пошуршав футболкой, когда пошевелил ими из стороны в сторону. — От души, бать, я оценил подгон, — улыбнулся Саша, развернувшись к двери, чтобы её открыть. — В любое время, малой, — показал ему большой палец "батя", вызвав наигранно тяжёлый вздох у соседа. — Вы оба ебланы, — констатировал тот угрюмо, ободряюще хлопнув уходившего товарища по плечу. — Увидимся на тренировке, Цыплёнок. И ни слова никому, помнишь? — Ага, а то меня не заломает опять сюда из Питера притащиться, — влез со своей ремаркой Артём. — Руки сильные, копать умею... Намёк ты понял, я думаю, — улыбнулся он под конец пугающе добродушно — до холодных мурашек, — схлопотав локтём под дых от Игоря, не видевшего спиной, но отлично представлявшего специфическую мимику говорившего. — Да ни за что, — ответил Саша, вскинув подбородок. — Вы теперь мой секрет. О таком расскажи кому — обзавидуются, тоже себе захотят таких классных мужиков, а я делиться не люблю и не собираюсь. — Да малёк-то не промах! Собственник с малолетства — прям, как я, — одобрительно покивал Артём, погладив Игоря по плечам вниз до локтей. — О, поверь, я не лучше, — протянул тот многозначительно, запрокинув голову назад и вбок, чтобы поймать зрительный контакт. — Это ты мне просто пока поводов не давал. — Я ж не самоубийца, — откликнулся собеседник, прерванный деликатным покашливанием. — Всё-таки вы, правда, милые, — объявил Саша с широкой улыбкой. — Вы за мной дверь закройте только и продолжайте, а то я не уверен, что мои нервы готовы ко второму настолько жёсткому потрясению за день. — У нас есть валерьянка, если что, — напомнил Артём в шутку. — И его успокоительное, — добавил Игорь, кивком указав себе за спину. — Шикарная вещь. Вот, меня вроде бесит всё, а так похуй. — А можно я ещё как-нибудь зайду? — осмелев под конец, напросился Саша из почти детского опасения, что всё произошедшее сегодня ему приснилось. — Думаю, да, — первым ответил непосредственный хозяин квартиры. — Только заранее в следующий раз предупреждай, а не как сегодня, — поддержал его сосед, растрепав торчавшие неровно волосы на макушке Саши. — Обязательно! Ну тогда до встречи! — попрощался он наконец, юркнув за порог. — На тренировку завтра не проспи! — крикнул ему вслед Игорь, расслышав согласное "ага" уже за поворотом к лифтам. — Пиздец, боже мой, какой же пиздец — и всё из-за тебя, — заперев квартиру, проворчал себе под нос Игорь, когда его притянули спиной к крепкой груди, обняв поперёк плеч. — А, если я хорошенько извинюсь? — провокационно предложил Артём, проведя носом вдоль линии роста волос собеседника от виска до заворота нижней челюсти под ухом. — Смотря насколько хорошенько, потому что я под успокоительным, не забывай, — без капли протеста отозвался Игорь, подставившись под ненавязчивые пока, приятные ласки. — Ну так давай пойдём и посмотрим — насколько, — почти урча, позвал Артём, прильнув мягким полукусачим поцелуем к плавному изгибу шеи у самого основания. И она, как всегда, одуряюще пахла неистребимым, ни разу не менявшимся одеколоном. Им же она пахла и теперь, когда Артём снова притиснулся к ней губами, втянув осторожно нежный участок кожи, пройдясь по еле заметному следу языком вверх до мочки уха, бессознательно чуть поддав бёдрами вперёд. Игоря аж подбросило под ним, выгнуло дугой с протяжным стоном — восхитительно чувственно, до быстро забарабанившего сердца. Он рефлекторно сжался изнутри, погладившись левым коленом о до сих пор не отпустившую ладонь, провёл другой стопой по чужой икроножной мышце, прицельно и осторожно наступив пяткой чуть ниже сгиба до приятной, лёгкой, тянущей боли. Артём рвано выдохнул ему в висок, отчётливо ощутив, как возбуждение тёплой волной снова прокатилось по телу, не успев ещё толком схлынуть после предыдущего оргазма. — Ох, блядь, нет, вот теперь уже становится больно, — сипло предупредил Игорь, стиснув пальцами широкие плечи, отодвинув партнёра от себя. Тот понял простой намёк и, пока у него не успел встать обратно, аккуратно выскользнул наружу. Поцеловал выпирающую ключицу, извиняясь за собственную несдержанность, попытался продышаться, отвлечься хоть на что-нибудь — не помогло. Игорь внутренней стороной бедра почувствовал, как он напрягся, затвердел по новой, уверенно уперевшись снизу ему в пах. — То есть вот так даже? — спросил задорно, ощущая себя одновременно польщённым и обиженным. Потому что приятно, безусловно, но, не потеряй совсем кое-кто голову в первый раз, можно было бы повторить, не выходя. Впрочем, это скорее тоже больше воспринималось как комплимент, чем как оскорбление. На Игоря вместо ответа посмотрели самые искренне раскаивающиеся, виноватые глаза в мире. Словно вся боль народов Чувашии и Украины (или кто он там точно по крови? — плевать, в общем-то) уместилась в них, растворилась в светлой радужке, осела на дне. Актёр из Артёма, конечно, по жизни получался хороший, но сейчас он явно переигрывал. Причём, наверняка нарочно, косвенно напрашиваясь на продолжение банкета. А Игорь и не возражал, в целом. Только немного иначе, чем рассчитывал партнёр. — Ох, иди сюда, ненасытный, блядь, малолетка, — якобы делая одолжение, с нарочито тяжёлым вздохом произнёс он, потянув Артёма поближе к себе одной рукой за шею, а вторую протиснув между их телами, влажными, липкими, чтобы обхватить то, чему так сильно требовалось сейчас его внимание. Двинул запястьем вверх и вниз, медленно, размеренно, вспоминая, заново узнавая амплитуду. Вот уж, действительно, масштабное ему досталось чудо — иначе не скажешь. — Господи, блядь, ёбаный боже... — практически единым словом выдохнул Артём, уронив голову лбом на чужую грудь, коротко дрогнувшую, когда партнёр беззвучно рассмеялся над формулировкой ругательства. Комментарий, сложившийся в голове, Игорь оставил при себе. Ласкающим движением провёл пальцами по мокрому затылку Артёма, где, понял уже давно, было очень восприимчивое место. От основания шеи с нажимом короткими ногтями, широко расправив ладонь под конец у макушки, так, чтобы подушечками хрящики его ушей тронуть. И губу закусить, услышав полустон-полувыдох в собственную грудь. Такой отзывчивый, податливый, неприхотливый в умелых, опытных руках. Не удивительно, если подумать, после стольких-то лет. Уже и умений, и опыта набралось достаточно, чтобы за пару минут практически до оргазма, до бессознанки, до отключки довести. Но скорость была в приоритете только в экстренных случаях: когда не виделись давно, а свободного времени в запасе имелись сущие крохи, когда место вообще не располагало к чему-то нормальному, осмысленному, а припекало — хоть режь. Например, сразу после отыгранного матча в подсобке стадиона, пока товарищи по команде не начали искать пропажу. Но, благо, подобное случалось редко. За три года набралось едва ли четыре-пять эпизодов. Сейчас же никто не торопился, не опаздывал — неделя выходных после мундиаля принадлежала только им двоим. Руками Игорь работал нечасто, но так, что партнёру крышу сносило напрочь. Вроде бы ничего особенного не делал, однако мог как-то порой очень хитро повернуть запястьем, вовремя сжать посильнее или, наоборот, едва коснуться. Постоянно менял темп, ритм, наклон, угол обхвата, юрко опускался под самое основание, сжимая сразу под ним, перекатывая в пальцах, недолго, но очень возбуждающе, давая шанс вздохнуть в виде такого вот короткого перерыва. А потом начинал по новой, нарочно путая порядок движений, даже не задумываясь о нём, полагаясь на собственное чутьё. Артём бессистемно, не попадая в такт, подавался навстречу, чтобы лишний раз проехаться по твёрдой уверенной ладони, спровоцировать её стиснуть себя пожёстче, погрубее. — Блядь, Игорь... — еле слышно прошептал он, задрав голову, заглянув в тёмные до черноты глаза, в которых не получалось уже рассмотреть границу между радужкой и зрачком. У самого наверняка было не лучше, как у наркомана под кайфом. Впрочем, секс вполне подходил под понятие наркотика, потому что Артём на него, определённо, подсел. А уж кайф, которым накрывало непосредственно в процессе, вообще ни шёл ни в какое сравнение ни с чем другим. Причём, как ни смешно, но такой жар, такую отдачу, бешеный голод, жажду, тягу, аж до писка в ушах, словно в трансформаторную будку влез, вообще получалось испытывать исключительно с одним человеком, чьё имя запойно шептал вместо молитвы. Оно стало его личной, персональной молитвой, литанией, мантрой, последней спасительной соломинкой в разошедшейся буре полнейшего безумия. И хорошо, приятно, почти больно было в паху с грудью от наплыва удовольствия. Руки, которыми опирался на кровать по обе стороны от чужих покатых плеч, безнадёжно тряслись, слабели локти, колени, поясница. А внутри, между ней и животом, горело огнём, мешая дышать, говорить, думать. Игорь следил за Артёмом, заворожённый, словно впервые видел или по-новому вдруг посмотрел. Ловил каждое ответное движение, откровенные, тихие ещё совсем стоны с секундными паузами на вдох. И будто вместе с ним всё это чувствовал, переживал, пропускал через себя. В какой-то момент — кажется, когда Артём, не соображая, впился ему в губы, с напором раскрыв его рот языком — он осознал, что у самого стоял уже крепче некуда. А ведь думал, что повторно за сегодня не сможет, что сил не осталось, что выжали уже досуха. Конечно, размечтался. Словно забыл, в самом деле, с кем имел дело. С натуральным допингом, работавшим безотказно. Это был единственный допинг, который Игорь принимал, во всех смыслах. И от которого не собирался добровольно отказываться даже под угрозой смерти. — Перевернись, — попросил он густым, обжигающим шёпотом, сумев оторваться от целовавших губ буквально на миллиметры. Артём только осоловело, бессмысленно уставился на него, жадно глотая кислород широко открытым ртом в опасной близости к чужому, уже саднившему от бесконечных поцелуев. — Артём, Тёма, слышишь? — попробовал Игорь ещё раз, не добившись эффекта с первого. Обнял ладонями лицо Артёма, убрав отвлекающие факторы, насильно заставив того сосредоточиться на себе. Откровенно поплывший, расфокусированный взгляд постепенно обрёл чёткость, осознанность. — Перевернись, Артём, — ровно и медленно произнёс Игорь, решив в случае неудачи просто столкнуть его на бок. Дальше — разберётся. Однако, на удивление, Артём услышал. Услышал, обдумал, понял и сделал. Обхватил партнёра поперёк плеч, дождавшись, пока тот выпрямит ногу — да туда же и кувыркнулся через чужое бедро, усадив Игоря сверху. У обоих от резкой смены положения закружилась голова. Хотя, вероятно, её и до манёвра вело неслабо — просто заметно стало только теперь. Дышали вместе, тяжело, поверхностно, быстро, но как-то совпадали в ритме. — У тебя же болит всё уже, — кое-как ворочая языком, обеспокоенно напомнил Артём, с изрядным отставанием сообразив, в какой позе они оказались. — А почему ты решил, что снизу снова буду я? — с хитрецой прищурился Игорь, нарочно не спеша, давая время осознать услышанное и, возможно, отказаться. Погладил ладонями чужую горячую грудь, чуть покрасневшую от жара в комнате, конкретно в этой кровати, с которой на пол давным-давно улетело одеяло, а подушки немыслимым образом застряли в решётке изголовья. Не то чтобы он настаивал на чём-то конкретном сейчас, хотя ему, признаться, очень хотелось самому взять Артёма, разомлевшего, распалённого, раскинувшегося под ним, по привычке придерживавшего партнёра под бёдра, которыми его плотно обхватывали с двух сторон. Но настаивать всерьёз или принуждать не собирался ни в коем случае. Согласится — отлично, откажется — Игорь придумает другой способ доставить им обоим удовольствие. — А?.. — предсказуемо переспросил Артём, сдвинув брови к переносице. Соображал он действительно туго, не в состоянии полноценно собрать мысли в кучу. Понадобилось несколько секунд, чтобы до него наконец дошло. — А-а-а, — протянул понимающе, буквально облизав Игоря взглядом. Тот почти на физическом уровне ощутил этот взгляд, алчный, голодный — и внутри томно запульсировало, где-то в районе солнечного сплетения. — Заебись, отличный план, — кивнул Артём, проехавшись руками вдоль чужого торса вверх, обведя плечи и притянув партнёра к себе, вниз, заставив наклониться. Приподнялся малость, встретив его горячие губы своими на полпути, закрепляя данное согласие. Игорь ответил мгновенно, быстро, выдохнув в приоткрывшийся рот. Даже вот такие минутные паузы ни капли не спасали — желание затмевало разум, который стоило бы сохранять более-менее адекватным. Артём редко бывал в положении принимающего, хотя вроде не возражал сделать подобную практику регулярнее. Просто наоборот им обоим нравилось чуточку больше. Да и Игорю, постоянно всё державшему под контролем, чаще требовалась разгрузка. Хотя бы ненадолго, хотя бы так, наедине, перевалить ответственность с собственных плеч на другие, вверив себя полностью надёжным рукам партнёра. Из-за тщательно охраняемой от посторонних тайны он приучился командовать по жизни, следить, чтобы никто из близких не сказал или не сделал ничего лишнего, компрометирующего. Начал без проблем просчитывать некоторые вещи наперёд, делая скидку даже на других людей, старался постоянно находиться в курсе, во всеоружии, заранее готовый к любому происшествию. Словом, играл роль капитана отнюдь не только в команде, на поле, но и во вне. Причём, обычные будни порой оказывалось куда сложнее контролировать, чем рабочие моменты. Это давило, тяготило, сжирало силы с нервами в немеренном количестве, но, не имея выбора, приходилось терпеть. Отсюда логичным выводом проистекала регулярная потребность в ком-то, рядом с кем Игорь мог отпустить себя, ситуацию, побыть ведомым, сбросив неподъёмный, однако необходимый груз. С Артёмом получалось особенно удобно. Такой же масочник, поддерживавший определённый образ — личный бренд — перед окружающими, он, как никто, понимал чужие нужды. Не особенно обращавший внимание на склоки вокруг себя, попытки раздуть скандал из какой-нибудь очередной сказанной им острой фразы. Складывалось впечатление, что его ничто не могло достать за непробиваемой бронёй мягкого, предельно неконфликтного образа. Все, плохо знакомые с ним — то есть, вообще все, кроме жены, родителей и Игоря, — считали Артёма Дзюбу безответственным балаболом, совершенно не следившим за языком и поступками. В реальности дела обстояли с точностью до наоборот. То есть поболтать он, конечно, любил, но точно знал, что и как говорить, быстро подбирал правильные подходы к собеседникам, умел ими манипулировать, однако пользовался данным умением крайне редко. К тому же, его не пугала ответственность, скорее, напротив. Ведь, будь иначе, несмотря на любые деньги, жена вместе с детьми давно бы уже ушла. Правда, никто этих деталей почему-то не замечал. Признаться, Игорь сам не замечал до последнего, хотя они лежали буквально перед носом, постоянно на виду: присмотрись и подумай, но нет. Отлично слепленный образ своего в доску рубахи-парня, беззаботного, простого, понятного, близкого каждому, лёгкого на подъём, эдакого большого ребёнка без возраста позволял надёжно спрятать настоящего человека под бесполезной мишурой видимости. Никто не заглядывал за выставленную ширму — Артём из-за неё и не высовывался за исключением буквально пары раз: перед свадьбой с Кристиной да тем самым разговором с Игорем, случившимся в далёком две тысячи пятнадцатом. В обоих случаях исключительно потому, что планировал провести с этими людьми как минимум ближайшее будущее. Как максимум — найти себе в их лице поддержку и принятие до самого конца. Тогда, с Игорем, вышло как-то сумбурно, странно, ненормально, нелогично. Начиналось всё просто: Артём заметил его внимание в свою сторону. На это он был особенно падок с детства. Пытался произвести впечатление, показаться с лучшей стороны, зачастую лучше даже, чем в реальности. Удавалось ему с переменным успехом. Часто окружающих отталкивала его кажущаяся навязчивость, чрезмерная общительность или что-нибудь ещё, чего сам Артём не понимал. Но с Игорем повезло. Тот постоянно наблюдал за едва знакомым коллегой, поначалу издалека, с опаской, будто примерялся. Ловил ответные взгляды, улыбки через целое футбольное поле, скомканно кивал на приветственные взмахи руками. Он не хотел показывать настоящий, вдруг проснувшийся интерес, чтобы не стать предметом обидных насмешек, которым подвергался каждый, не пришедшийся Артёму по душе. Острому на язык, с огромным опытом завуалированных оскорблений, ему ничего не стоило опустить собеседника под плинтус при необходимости, сложив о нём определённое мнение в глазах других. Почему-то, несмотря на славу пустозвона, его слова всегда имели вес. Игорь старался — действительно, чёрт возьми, старался! — держаться подальше, опасаясь за собственный авторитет, тяжело заслуженный с годами. Но, в то же время, его иррационально тянуло к этому неиссякаемому источнику позитива. Артём, как ни смешно, норовил практически из штанов выпрыгнуть каждый раз, лишь бы получить от сурового, опытного старшего товарища похвалу или критику. Тот не хвалил без повода, но и не критиковал незаслуженно, поэтому его мнение имело особую, повышенную важность. С ним было интересно обсуждать тактику, собственные достоинства, недостатки, по ходу приумножая первые и избавляясь от вторых. Даже тренеры замечали, как положительно влияло на шебутного, почти неуправляемого футболиста общение со спокойным, рассудительным коллегой. О том же, как у Игоря напрочь сбивалось дыхание в непосредственной близости к Артёму, путались мысли и слабели колени, благо, никто не догадывался. Как не догадывался сам Артём, тем не менее, старательно раз за разом подбираясь всё ближе. Тренировался на износ, не жалея ни сил, ни мячей, ни чужих нервов. Прыгал через себя, забивая голы, обводил защитников в дриблинге, вылетал на мяч головой, принимая его на такой высоте, где другие не могли достать. И постоянно, совершив что-нибудь эдакое, ловил сосредоточенный тёмный взгляд от противоположных ворот, вскидывал ладонь в воздух, мол, ты же видел, Игорёк, видел, что я сделал? Получал короткую улыбку в ответ да поднятый в жесте одобрения большой палец и, воодушевлённый пуще прежнего, бросался на новые форвардские подвиги. Без сожалений отбивал спину в хлам об землю, получал сильные пинки по ногам, толчки в плечи, но никогда не останавливался. Всё сторицей окупалось, когда к нему в раздевалке подходил единственный человек, кому предназначались, посвящались эти глупости, аккуратно клал ладонь рядом со свежим, наливавшимся синяком, и, тяжело вздыхая, тихо посылал в медкабинет. От лёгких прикосновений напрямую кожа к коже на руках волоски вставали дыбом, а внутри сердце замирало блаженно, пропуская целую серию ударов, словно плохой вратарь. Впрочем, на фоне одного конкретного любой вратарь выглядел жалкой посредственностью. К врачам в итоге они ходили вместе. Артём, вероятно, одурев от количества встреченных головой мячей, как-то позвал Игоря с собой за компанию проследить, чтобы он, пострадавший, без приключений добрался до пункта назначения, а тот внезапно согласился. То ли действительно беспокоился за безбашенного товарища, то ли просто пошёл ему на уступки, поддавшись обаянию мягкой усталой улыбки. По пути между ними завязался разговор о том о сём. В кабинет медиков Сборной они завалились, смеясь и шутливо подталкивая друг друга. Поймав удивлённые взгляды докторов, Игорь резко затих, мигом опять став серьёзным, словно их двоих голышом в одной постели поймали, ей-богу. Но Артём, заметив реакцию спутника, ничуть не растерялся, быстро переключив всеобщее внимание на себя. — Я тут это... Пришибся немного, — наигранно виновато сказал он, стащив футболку, демонстрируя крупную вспухшую гематому на лопатке, а потом для закрепления эффекта задрал чёлку на макушку, обнаружив под ней шишку почти посередине лба. — Пиздец, ты прям единорог, приятель, — шутливо пожурил его после Игорь, когда они уже возвращались обратно в жилые комнаты базы. Артёму быстро оказали первую помощь, проверили на предмет сотрясения и более серьёзных внутренних травм, но, ничего не обнаружив, вручили мазь да отпустили с миром отдыхать под ответственностью сопровождающего. — Ага, только радугу из задницы пока выпускать не научился, — фыркнул подконвойный в ответ, машинально потерев пальцами голову у линии роста волос. — Даже жаль, знаешь? Каждый раз, когда бы я на поле выходил, был бы, как праздник. — Утренник шизофреника, скорее, — улыбнулся Игорь, хлопнув спутника по плечу. — Ты на поле и так сам, как праздник, — добавил, нарочито медленно спустив ладонь по чужой руке, максимально продлив прикосновение, сохранив при этом предельно отстранённое выражение лица, когда на него стрельнули вопросительным взглядом. — Вечно подкалываешь кого-то, носишься энерджайзером, заводишь всех вокруг. От тебя, считай, общее настроение зависит. — Ну, — бросил Артём малость смущённо, опустив глаза, отвернувшись чуть в сторону, но руки не отнял, не отдёрнул. Наоборот, осторожно, неуверенно, на пробу попытался зацепить ускользавшие пальцы своими. Всего на секунду, не сжав, не задержав, но успев сакцентировать на мимолётном жесте чужое внимание. — Я энерджайзером не только на поле могу быть, — добавил как бы невзначай, как бы просто поддержав тему, однако с явно слышимым намёком. И глазами кольнул быстро, резко, с настолько серьёзным выражением лица, что у Игоря опасно засосало под ложечкой. Всю дорогу потом он обдумывал это происшествие, опасаясь среагировать хоть сколько-нибудь ярко, чтобы не спровоцировать какие-нибудь неправильные — или очень даже правильные — мысли в чужой голове. Ведь об Артёме ему было толком ничего не известно, кроме общих факторов или внешне проявлявшихся деталей характера. Правда, исходя из только что случившегося, привычный образ треснул по швам. Слишком серьёзный, цепкий взгляд, слишком недвусмысленное обдуманное прикосновение, слишком откровенный взвешенный намёк во фразе. Игоря на секунду выбило из колеи прозрачное осознание: его пытались склеить. Оставшееся время сборов Артём, воодушевившись отсутствием прямого и грубого отказа, лишь усиливал натиск. Подбирался с разных сторон: то с вопросами, то с просьбами, то с предложениями. Напрямую ничто из этого не касалось посторонних вещей, помимо футбола, но некий подвох на периферии всё равно чувствовался. — Игорян! Дай я тебе пробью, а? — Круто принимаешь! Помочь встать? — Чё, свело? Давай растяну — ложись. — Задница не болит после вчерашнего? А то я тебя вроде нехило так заставил вечером поваляться на газоне. — Не, не так ты делаешь, дай сюда ногу свою. Вот, правильно, на руку мне прям закидывай, через локоть. Красавчик! Растяжка у тебя, однако, прям обзавидоваться можно. А теперь падай, не ссы — поймаю. Все подобные фразы, сыпавшиеся от него бесконечным дождём на Игоря на тренировках, откровенно воняли подтекстом, но адресат, к собственному удивлению, не возражал. Спокойно задерживался с Артёмом после общих занятий, отрабатывая удары, новые ненормальные приёмы, вообще не подразумевавшиеся во вратарской работе, говорил комплименты, хвалил товарища, когда тот заслуживал, критиковал, если просил, охотно давал советы, потому что невозможно было отказать ему, искренне старавшемуся сделать свою игру лучше. Только спустя некоторое время пришло понимание: они идеально дополняли друг друга. Один любил ощущать свою значимость для кого-то, помогая, направляя, подсказывая, а второй просто стремился к повышенному вниманию, готовый добиваться желаемого любыми способами. Между ними не было какого-то особого ненормального притяжения или хитрого завуалированного флирта. Они обычно общались, изредка засиживаясь допоздна в общей комнате отдыха. Часто оставались наедине, выбирались на прогулки и говорили, говорили — не могли остановиться. Артём мягко, ненавязчиво выспрашивал собеседника о его вкусах, привычках, жизни, честно, с удовольствием отвечая, в свою очередь, на встречные вопросы. Он даже не понимал до конца, зачем любопытствовал, почему открывался сам, но ощущал, что поступал правильно. Игорь постепенно подпускал его ближе, расслабляясь в уже знакомом обществе, привыкал, изучал, мысленно зарёкшись переходить незримую черту в зарождавшейся дружбе. Её пересёк Артём. Приблизительно через месяц после окончания сборов, когда между матчами выдалась внезапно долгая пауза — целых пять дней вместо классических трёх, — он потрудился сесть и проанализировать произошедшее между ними. Потому что искра-то точно мелькнула — слепой бы заметил, — но ни к чему не привела, не разгорелась. Однако потухать до конца тоже не спешила. По крайней мере, с его стороны. Что-то было, что-то не отпускало, однажды зацепив. Артём неторопливо вспомнил их разговоры, тренировки, визиты к врачам, походы до каких-нибудь отдалённых магазинчиков просто ради продления времени, проводимого вместе, и планомерно пришёл к странным, очевидным выводам. Во-первых, он додумался наконец, что нравился Игорю во вполне конкретном смысле. Ведь не могли с пустого места взяться те взгляды, от которых бежали мурашки по спине, прикосновения, якобы случайные, но чересчур долгие для таковых, короткие улыбки украдкой, столкновения плечами на ходу, ставшие общими шутки и взаимные подколы. А самое смешное — оно же: во-вторых, — что симпатия, в целом, была взаимной. Ведь не стал бы Артём выворачиваться наизнанку ради одной лишней улыбки, нарочно нарываться на комплименты, лезть на рожон в любых ситуациях ради первого попавшегося человека. Он старался ради конкретного, добивался его одобрения, внимания, расположения, дополнительной минуты рядом. Никогда бы ему в голову не пришло делать всё это просто так, без мотивации или достойной причины. Да, иногда он делал подобное не вполне осознанно, не с целостным пониманием своих порывов, но основание обязательно было — просто находилось потом. К данному случаю оно тоже отыскалось чуть погодя. Вообще особых предпочтений у Артёма за жизнь не сложилось. Девушки или парни — неважно — ему нравились не внешность или половая принадлежность человека, а сам человек: личность, характер, привычки. Главное, чтобы зацепил, приглянулся, понравился чем-то, запал в душу, а прочие детали — мелочи. К внешности он, в принципе, не придирался — себя отнюдь не считал красавцем, вполне компенсируя недостатки весьма своеобразной наружности харизмой. Поэтому довольно миловидный, моложавый, с правильными чертами лица, этими поразительными глубокими тёмными глазами и в прекрасной физической форме Игорь стал для него практически подарком судьбы. Прежние пассии обоих полов выглядели, конечно, по-разному, но в сравнении с конкретным — как Артём надеялся, будущим — безнадёжно проигрывали, меркли, терялись. До недавнего времени единственным исключением являлась Кристина, удачно сочетавшая в себе и красоту, и гибкий характер, и довольно приятный, интересный внутренний мир. С ней можно было поговорить на любую тему или банально выпить пива вечером, как с добрым другом. Помимо прочего, она не устраивала скандалов на пустом месте, предпочитая выяснять всё мирно. На систематические измены закрывала глаза, изначально предупреждённая о возможности подобного. Поженились они больше по расчёту, чем по любви, даже брачный договор составили втайне от друзей и родственников, чтобы в случае чего не иметь претензий друг к другу. Артём безмерно уважал супругу за терпение к нему, непостоянному, местами вспыльчивому, замкнутому по натуре дураку. Но она тоже не просто терпела его в обмен на удобства с деньгами. Любила, наверное, по-своему, как непоседливого младшего брата или давно знакомого приятеля, ставшего достаточно близким, приятным сердцу. Прощала исчезновения на недели, а то и месяцы в затяжных загулах с кем-то другим, сама на месте не сидела — не монашка ведь, право слово. Однако обоих устраивал подобный расклад, пока ничего не вылезало наружу, не покидало пределов их дома, копившего в надёжных стенах общие секреты. Между собой они делились всем без исключения — и это доверие стало прочной основой их брака, длившегося уже далеко не первый год. Окружающие пророчили им короткую семейную жизнь, мол, слишком разные, ничего общего, а их мало волновало чужое мнение. Взаимная забота, поддержка в любых ситуациях только сильнее сплотили супругов, словно целый мир был против, хотя многим было просто наплевать. Единственный раз произошёл настоящий скандал и дома, и в прессе, просочившийся в СМИ. Кристина тогда от души проехалась мужу по нервам, заставив задуматься об осторожности всерьёз. Та история с Марией Орзул облетела интернет с печатными изданиями буквально за считанные часы. Но ругалась Кристина отнюдь не за факт непосредственно происшествия, а за его внезапную нежелательную огласку. Артём понял, обдумал, сделал выводы, быстро научившись конспирации ещё большей, чем раньше. Подобных случаев впредь не происходило. Зато потом произошёл тот самый судьбоносный две тысячи пятнадцатый, отборочные на "Евро", сборы, Игорь, их внезапно завязавшееся общение. Даже после игр главной команды страны, разъехавшись обратно по разным городам и клубам, они продолжали переписываться, созванивались иногда. Первые пару звонков Артём откровенно терялся, не знал, что, как говорить, поэтому по привычке нёс всё подряд: делился новостями, ругался на тренировки, нехватку времени, много шутил. Опасался выйти из сложившегося удобного образа, показать себя настоящего, которого к тому моменту знала лишь Кристина. Ведь даже родители с сестрой и те поверили в выдуманную маску, существовавшую уже самостоятельно и практически отдельно. Игорь, однако, ничем не выдавал ни явной симпатии, ни антипатии к этой маске, держался ровно, малость отстранённо. Разве что улыбался чаще — Артём по голосу слышал, а фантазия дорисовывала картинку. И ёкало каждый раз под рёбрами, подпрыгивало, тянуло, когда вспоминал ту его улыбку, столь редко виденную вживую. Удивительно обаятельную, искреннюю, с трогательными ямочками на щеках. Поэтому, хорошенько всё обдумав и взвесив в свои законные выходные, он решился на опрометчивый, как казалось бы, поступок. Отпросился у тренерского штаба, придумал какие-то неотложные дела и с обещанием вернуться через сутки махнул в Москву. Без толкового предупреждения, без предпосылок, без видимой причины — просто, — приземлившись во Внуково, набрал знакомый номер, стоявший одним из первых в списке последних вызовов. Игорь до сих пор помнил охватившее его удивление вперемешку с волнением, предвкушением и радостью, когда вместо приветствия услышал малость неуверенное: "Давай увидимся. Ты же в Москве? А то я прилетел тут и, вот, решил, может, встретимся, поговорим". — Приезжай, — просто ответил он собеседнику на другом конце провода и продиктовал адрес второй квартиры. Той самой, предназначенной для тайных встреч или важных разговоров. По крайней мере, в дом, к жене с детьми, тащить кого-то Игорь, определённо, не собирался. Как и знакомить её хоть с кем-то, кроме коллег-одноклубников, с которыми она частенько пересекалась, когда приходила на матчи "ЦСКА". Правда, они всё равно познакомились на каком-то официальном мероприятии (то ли благотворительном, то ли околоспортивном — сложно вспомнить). Артём подошёл поздороваться с товарищем наряду с остальными знакомыми, а Катя лишь запрокинула голову, оценивая масштабы, и восхищённо выдохнула беззвучное: "Ох, ёпт..." А потом долго безобидно подкалывала мужа вопросами о том, не мог ли он найти себе кого-нибудь ещё больше. На вопрос, как вообще догадалась, она снисходительно улыбнулась: — Вы бы ещё дольше за руки держались — не только я догадалась бы, — ответила с хитрым прищуром. Задумавшись, Игорь вспомнил, что они успели даже перекинуться парой фраз после приветствия: Артём пошутил — он посмеялся. И всё это, не расцепляя ладоней. Было спокойно стоять вот так, тянуться друг к другу, умудряясь сохранять почти метровую дистанцию между ними. Оба высокие, руки длинные — тянуться-то особо не приходилось. Вот и не заметили вовремя, не придали значения. Но тогда этого знакомства ещё не случилось. Тогда, едва прилетев в Москву, Артём напрямую поспешил по продиктованному адресу, поймав такси на выходе из аэропорта. А Игорь, не зная, чего ожидать от незапланированной встречи, слишком сильно жал на газ, пролетая перекрёстки на жёлто-красный, чтобы успеть из области туда же раньше гостя. Машину с визгом шин по сухому асфальту немного заносило на поворотах, в которые та влетала на скорости. Благо, дороги пустовали в половине четвёртого утра, что снижало риск аварии вдвое. Вообще погонять без тормозов Игорь любил, но редко мог себе позволить. Вечно не хватало то времени, то сил, то машины. Три самых нужных детали крайне редко складывались вместе — столь же редко он выбирался на персональные заезды по полузаброшенной местности. Никогда, правда, выпавшего шанса не упускал — это был отличный способ скинуть накопившийся стресс. Но тогда случай совершенно не располагал к расслаблению. Дороги таки городские: светофоры, камеры, посты ГАИ — всё сразу сильно мешало, отвлекало и заставляло иногда вспоминать о наличии под ногами третьей педали. Повезло, что накануне Игоря посетила бессонница, и он чувствовал себя достаточно бодрым, чтобы смело лихачить. Профессиональная быстрая реакция, обострённое несколькими кружками кофе, выпитыми за ночь, внимание очень помогали, добавляя ему уверенности за рулём. Водил-то давно, прокачав умение до безусловного рефлекса, поэтому нарушать некоторые правила по мелочи мог без ущерба для себя и других поздних-ранних шофёров, в основном таксистов или обычных полусонных работяг. Обошлось без происшествий. Кучка свежих штрафов, пришедших потом — не в счёт. Зато успел вовремя, за пять оставшихся до звонка в домофон минут умудрившись даже поверхностно прибраться в давно пустовавшей квартире. Давно он никуда так не торопился, чтоб до пульсации адреналина в висках, до испарины на лице, до противной, хоть и лёгкой одышки. Пока Артём поднимался на лифте, Игорь сменил пропотевшую футболку на свежую, лежавшую в шкафу, ещё чуть-чуть пахнувшую стиральным порошком, встретив визитёра в максимально презентабельном виде. Они обменялись приветствиями у порога, заперев дверь изнутри, перебросились ничего не значившими фразами. "Как долетел?" — "Нормально, дольше посадки ждал". "А чего вдруг решил в Москву? По делам или так, отдохнуть?" — "Пока не знаю — как пойдёт. Я без обратного билета". "Поэтому позвонил именно мне среди ночи?" — "Так я к тебе, собственно, летел. Поговорить надо. И утро уже". Где-то на этом моменте Игорь внимательнее присмотрелся к замершему на коврике у порога. Растрёпанный, невыспавшийся, но гладко выбритый, с горевшими решимостью глазами Артём стоял, не разуваясь, прямо глядя в ответ. Небольшой рюкзак лямкой на плече — прилетел на легке, явно надолго задерживаться не планировал. Однако точно не планировал отступать, твёрдо стоял на двух ногах, не перетаптываясь, не отворачивался, не допускал оговорок вроде "если я не вовремя" или "если ты против". Отказа от разговора, на который настроился, он бы наверняка не принял. Настоял бы, надавил при необходимости, но любыми способами заставил себя выслушать. Вон, аж в другой город притащился среди ночи, как его придавило. Игорь отнюдь не был уверен, что тот уйдёт, даже если послать прямым текстом. Впрочем, имей Игорь что-то против, даже трубку бы не поднял. — Проходи на кухню, — пригласил он вежливо, жестом указав в нужном направлении. — Сделать тебе кофе? — Ага, было бы круто, — быстро кивнул Артём, сбросив кроссовки, не расшнуровывая и не нагибаясь, наступив поочерёдно носками на пятки. — С молоком и сахаром, пожалуйста. Три ложки. Ночь не спал. — Сейчас посмотрю, что есть, — осторожно, на пробу, улыбнулся Игорь, оценив уверенный тон, опять же, безо всяких "если". Что-то было в этом Артёме по-другому, не так, как раньше, на нейтральной территории. Сейчас он находился на чужой, но вёл себя свободно, спокойно, словно вообще не смущался ни времени визита, ни незнакомой квартиры. Держался, правда, строго в рамках гостя: ничего не трогал, в комнаты не заглядывал, говорил в меру громко, чтоб услышали, не переспрашивая, с первого раза, послушно пошёл, куда сказали, молча сел на кухонный мягкий уголок возле окна, уложив рюкзак рядом, с другой стороны от выхода. Игорь оценил стратегию: если вдруг прогонят, не придётся сперва передвигать поклажу — можно будет сразу встать, а вещи подхватить потом. Значит, действительно готовился к разговору. Значит, разговор, скорее всего, ждал не из простых. Почти позабытое впопыхах волнение снова всколыхнулось внутри. Только внешнее непрошибаемое спокойствие Артёма не давало хозяину дома накрутить себя всерьёз. Это, однако, не отменяло пасмурной тучи невесёлых мыслей в голове. Собиралась гроза, только ни молнии, ни грома ещё не наблюдалось. Игорь ждал, пока собеседник наконец обозначит уже цель визита. Ждал и молча варил ему обещанный кофе, удачно обнаружив в шкафчике над плитой оставшийся сахар. Молоко скисло примерно месяц назад, поэтому отправилось в помойку прямо из холодильника. Сливки — туда же. Стало даже на секунду неловко, но, с другой стороны, гостей здесь не планировалось ещё долго, так что подобное чувство было неуместно. — Ты можешь присесть? Пожалуйста, — попросил Артём с едва различимым нажимом, облокотившись двумя руками на стол, подавшись вперёд с прямой, напряжённой спиной. — Сперва сделаю нам кофе, — в тон ему ответил Игорь, уловив тихий безадресный смешок в спину. Всё-таки они оба здесь отлично умели доносить мысли без лишних слов. Столь же мастерски оба держали лицо. Пара минут ещё прошла в молчании. Потом кофе, разлитый по кружкам, оказался на столе напротив немногословных собеседников. Посередине встала открытая сахарница с воткнутой в неё десертной ложечкой. Игорь ожидал хотя бы одного вопроса. Чего-нибудь банального типа: "Ты всегда горький пьёшь?" — или: "А молока точно нет?" В общем, того, что вписывалось в привычный образ Артёма Дзюбы, который вечно уточнял даже предельно очевидные вещи — исключительно ради поддержания разговора. Но нет. Тот лишь кивнул в благодарность, насыпал в свою кружку четыре (видимо, компенсировал отсутствие злосчастного молока) ложки сахара, быстро перемешал без лишнего звона по керамическим краям и сделал первый аккуратный глоток. Глубоко вздохнул, улыбнулся на выдохе, подняв глаза на лицо напротив. — Лучше, чем в кофейнях, — похвалил он искренне плоды Игоревых стараний, поставив кружку обратно на стол — остывать. — Я, собственно, чего прилетел-то... — Ты сказал, что поговорить хотел, — воспользовавшись задумчивой паузой, подсказал Игорь, повернув свою кружку ручкой в сторону. Сперва — в одну, потом — в другую. Нервничал. — Ну да, — тяжело выдохнул Артём, уперев взгляд в стол. Обнял ладонями горячую чашку, погладив, едва касаясь, чтобы не обжечься. — Ну да, — повторил уже с большей уверенностью спустя пару секунд, вновь подхватив зрительный контакт с собеседником, удачно расположившимся на стуле напротив. — В общем, я не сильно красноречивый и в мыслях путаюсь, формулировать красиво не умею, так что скажу всё прямо, как думаю, ладно? — Игорь медленно кивнул, опасаясь гадать, какую тему они собирались затронуть. — Ты, главное, дослушай, — попросил Артём, получив очередной кивок вместо ответа. — Короче, нравишься ты мне, — выдал он прямо в лоб, без долгих предисловий, не смягчая впечатление, вообще не заморачиваясь. Игорь нервно сглотнул, поднеся кружку к лицу, чтобы прикрыть резкое движение кадыка, чересчур откровенное, говорящее. Осторожно сделал маленький глоток, промочив почти крутым кипятком пересохшее горло, посмотрел в сторону. Ему совсем не нравилось, к чему клонилась беседа. Конечно, он сам не был слепым или глупым — тоже почувствовал странное притяжение, возникшее между ними. Сознательно, хоть и опасливо, по чуть-чуть впускал в своё личное пространство: позволял помогать с растяжкой ног, когда от дополнительных нагрузок сводило икры, хлопать приятельски по плечу. Помимо прочего согласился попробовать один из Артёмовых любимых приёмов: отбивание подачи пинком в прыжке-падении. Вообще вратарю подобное было без надобности, но ему предложили, немного настояли, по итогу взяв на "слабо". Теперь Игорь, без того неплохо управлявшийся ногами с мячом, вообще считал, что мог бы как-нибудь ради разнообразия выйти на тренировку в качестве полевого игрока. До смешного: придумал даже, как этот финт для защиты перевернуть из практически чистой атаки в прыжке через себя. Глазомер был хороший, меткость не подводила, да и растяжка, как заметил Артём однажды, позволяла. Телефонами они обменялись спонтанно. Игорю рано утром понадобился напарник на отдельную разминку, а новоиспечённый товарищ ещё спал. Тревожить кого-то другого не особо хотелось, к тому же, настолько мощным ударом обладал лишь Артём. Пришлось идти к тренеру, чтобы узнать номер. Изначально, правда, подразумевался номер комнаты, в которой жил на базе нужный человек, но Леонид, сам до сих пор сонный, вероятно, не понял. Продиктовал номер мобильного, записанный Игорем больше на всякий случай, чем из желания или реальной необходимости. В принципе, он же мог подождать, пока все проснутся, выловить Артёма в столовой, договориться о дополнительном занятии, например, завтра, до общего подъёма. Ничего же сложного. Однако решил всё-таки позвонить сразу, едва вбив в память аппарата новый контакт, неожиданно занявший верхнюю строчку по алфавиту. Ему ответили через пару гудков совершенно не сонным голосом, зато с нехорошим предупреждением в холодном тоне. Никто не любил чересчур ранние звонки, тем более, с незнакомых номеров. Так у Артёма появился его телефон, чем он воспользовался лишь по окончании сборов. Они созванивались сперва редко, перебрасывались короткими нейтральными сообщениями, но как-то под вечер зацепили интересную обоим тему — и понеслась душа в Рай. Разговоры стали чаще, регулярнее, спокойнее, раскрепощённее даже. Смс, чей счёт перевалил за первую сотню через пару дней такого общения, постепенно выросли от пары-тройки слов до пары-тройки десятков. Откуда время только находилось? Уже спустя неделю Игорь поймал себя в половине шестого утра на кухне с кружкой кофе в одной руке и телефоном — в другой, машинально набиравшей ответное послание собеседнику. Нажал кнопку "Отправить", вынужденно признав быстро возросший интерес к плохо ещё знакомому человеку. Переписываться ночь напролёт, напрочь позабыв о времени и отдыхе — это было сильно. С бывшими ничего подобного ни разу не случалось. Сухая переписка в духе: "Как дела?" — "Нормально, спасибо, что спросил", — являлась больше обязаловкой, чем желанием узнать ответ. А здесь... Кошмар какой-то, в общем. Как-то так, незаметно, темы стали откровеннее, начали проскальзывать странные вопросы, намёки. Через месяц подтянулся уже откровенный флирт. От явного эротического подтекста у Игоря порой вставало так, что пальцы мимо букв на клавиатуре промахивались. Приходилось стирать и перепечатывать одно слово по несколько раз, а потом закрываться в душе, снимая напряжение. Сказывалось бонусом отсутствие нормального секса на протяжении долгих месяцев — много времени не требовалось ни на эрекцию, ни на избавление от неё. А уж разгулявшаяся из-за сообщений фантазия вовсе облегчала задачу до минимума. Поэтому-то последние дни часто случалась бессонница: мозг работал, не переставая, анализируя, гадая, перебирая полученные тексты в телефоне, а тело требовало чего-то интереснее скучной быстрой дрочки. Причём, требовало конкретного, совершенно однозначно реагируя даже на имя контакта, высвечивавшееся на дисплее при входящих вызовах. Сегодняшнее утро не стало исключением, поэтому пришлось гнать по улицам столицы с опасной скоростью — не со стояком же было ехать, право слово. А теперь, вот, Артём сидел напротив и с поразительным спокойствием говорил ему в лицо о своей симпатии. Чудо дурное, воистину, а не человек. — Я вообще странный, наверное: припереться вот так, без объявления войны, с такими разговорами, но уж какой есть, — продолжил тот ровным тоном, будто не сказал мгновение назад ничего необычного. — И, кстати, да, я вообще вот такой, а не тот вечно весёлый придурок с шутками-прибаутками во все стороны по поводу и без. Это меня образ типа обязывает. Понимаешь или нет, не знаю, но всё равно объясню. У вас же в клубе тоже есть всякие рекламщики, спецы по связям с общественностью и прочими. Вот они-то мне и придумали образ эдакого комика-любителя ещё в "Спартаке", в молодёжке, потому что моё суровое ебало вкупе с внешностью громилы им не понравилось. Я сперва не понял, в чём проблема, а потом просёк, когда заметил, что остальные от меня подальше старались держаться. Чем старше становился — тем хуже. Ну решил попробовать последовать совету: улыбку налепил, болтать со всеми начал понемногу, создал видимость милахи-добряка — и все купились. Даже по игре, на поле, как-то легче пошло, ладиться стало. В общем, не буду размазывать, просто — другой я на самом деле человек. Не тот, с которым ты общался. Ты, честно признаться, первый, кому я это сам в лицо говорю, потому что врать не хочу. Сказал уже ведь: нравишься ты мне. Игорь на всякий случай ещё раз кивнул, то ли подтверждая, что понял, то ли просто подталкивая продолжить. Артём отзеркалил жест, взяв небольшую паузу на очередной глоток кофе. Задумчиво посмотрел в окно, побарабанил беззвучно пальцами по кружке на столе, заглянул в неё, словно искал в тёмной жидкости подсказки какие или моральную поддержку. — С тобой, жопой чую, тоже не всё так просто, — произнёс он с кривоватой слабой улыбкой, по-прежнему не поднимая глаз от чашки перед собой. Игорь бессознательно тоже туда глаза опустил — и по спине пробежал неприятный холодок. Артём смотрел точно на него, только теперь — через малость нечёткое отражение на ровной поверхности кофе, исходившего паром. — Ты вроде, как я, только наоборот, — продолжил он, усмехнувшись со странным выражением. — Я типа по жизни вечно задумчивый, тихий, суровый на морду, хотя реально добрый — это не враньё. А ты таким притворяешься только. Я, может, ошибаюсь, конечно, но оно заметно, знаешь. Рыбак рыбака видит издалека, как говорится. Ты меня поправь, если я ошибаюсь. — Продолжай, — вместо исправлений подтолкнул его Игорь, не сдержав встречной усмешки. — Неплохо начал — послушать интересно. — Ну ладно, — дёрнул плечом Артём, медленно моргнув, прежде чем поднять глаза на собеседника. Или, вернее, слушателя. — Короче, я заметил с твоей стороны интерес к себе — и самому интересно стало, — огорошил он его новым неожиданным выводом. — Мне за всю жизнь никто столько внимания не уделял, знаешь. А ты постоянно где-то рядом находился, мяч отдельно попинать звал, советы давал, на вопросы отвечал, над шутками моими смеялся — прям показательно. Ну я-то что? Мне приятно, я люблю, когда ко мне с душой относятся, по-честному. Вранья на каждом шагу хватает, а ты со мной ведь реально с удовольствием общался. Я такие вещи чувствую за версту — опыт многолетний, все дела. — Жопой чуешь? — фыркнул Игорь, ощутив, как противно вспотели ладони, оставшись ненормально холодными. Даже кружка с горячим кофе не согревала. — Ага, ей, — легко подтвердил Артём, перехватив чужой тон. — Она у меня вообще чувствительная, — прибавил он и снова посмотрел колко, серьёзно, как тогда, на сборах ещё, по пути от медкабинета. У Игоря сердце ухнуло куда-то вниз, словно в пропасть. По спине рассыпались мурашки, волоски на руках вздыбились, а в животе будто появился ледяной кирпич, тяжёлый, давящий. Намертво прибивший его к стулу. Хорошая память иногда превращалась в проклятье. — И руку мою тогда не оттолкнул, — словно прочитав чужие мысли, припомнил Артём. Улыбка стала мягче, теплее. — Я, понимаешь, автоматически потянулся: захотелось тебя за руку взять, так, по-нормальному, прям чтоб ладонь сжать пальцами и так держать, до самой комнаты своей не отпускать. Тормознул вовремя — зацепил только еле-еле, а ты не возражал даже вроде. Не вздрогнул, не посмотрел, как многие, с этим остоебавшим презрением. Удивился только, забавно так. Меня и понесло потом от души. Выёбывался перед тобой, как школьник пизданутый: любыми способами старался внимание твоё привлечь. Были б у тебя косички — дёргал бы за них постоянно. В общем, мысль, думаю, ясна, не буду продолжать, а то прям чую, что заносит уже не туда. — Да уж, — скомканно обронил Игорь, опустив взгляд на свои ладони, намертво вцепившиеся в кружку. В голове было предательски пусто — единственная мысль крутилась там: "Неужели, правда, не врёт? Разве так бывает?" Верно сказал Артём: "Рыбак рыбака видит издалека". — Короче, правильно я понял тогда, что глянулся тебе чем-то, — сам с собой вдруг согласился тот, расслабленно откинувшись на спинку мягкого уголка. — Ты ж ни разу меня не поправил, как я просил. Значит, всё нормально я говорю. Поздновато до меня дошло, конечно, но я иногда тугой на подумать бываю. Недавно, вот, времени свободного появилось, я хер к носу прикинул, вспомнил, что происходило на тех сборах последних и понял, что нравишься ты мне. Не нравился бы — я б так через жопу наизнанку выворачиваться для тебя не стал. — Ну да, она ж у тебя чувствительная, — неловко пошутил Игорь, словно неумело даже, а собеседник вдруг негромко, заразительно рассмеялся. — И морда твоя кирпичом тоже образ, как я вижу — весёлый же ты на самом деле, — ответил на немой вопрос во встречном взгляде Артём, парой глотков допив тёплый кофе, звонко припечатав пустую кружку об стол. — Короче, Склифосовский, — на выдохе произнёс он, оставив усмешку в уголке губ. — Я не попугай, но ещё раз повторю: нравишься ты мне, Игорёк, но я бы с тобой по-нормальному хотел общаться. Без этого всего актёрства идиотского. Я, вот, весь перед тобой: рискнул, открылся, считай, душу вывернул. Ответишь — заебись, на хуй пошлёшь — обижусь, но пойму. Решай. — Вопрос у меня последний, — решился наконец Игорь, мысленно махнув рукой на свои принципы. К этому человеку его действительно тянуло, чего уж там. Глупо было продолжать скрывать или отнекиваться, когда ему, словно зеркало под нос, все допущенные промахи подсунули. Мол, на, присмотрись внимательно, какая ты открытая книга временами. — Слушаю, — серьёзно кивнул Артём, стерев улыбку с лица. — Ты сказал, что я тебе нравлюсь, — осторожно, как по минному полю, подошёл Игорь к своему вопросу и, получив очередной кивок, задал его. — В смысле: как друг, с которым хочется общаться? — Аж дыхание затаил, запретив себе додумывать ответ. Пан или пропал. — В смысле: как человек, с которым я бы переспал хоть прямо сейчас, — выдал ему собеседник, заставив ледяной кирпич в животе растечься горячей лавой, плеснувшей вдоль позвоночника томной призрачной дрожью до самой макушки. Игорь беззвучно медленно выдохнул через рот, едва разлепив губы. Так не бывает. Разумная часть мозга отрицала реальность происходящего. Мол, заснул всё-таки на привычной кухне, а это — плод больного воображения. Или расшибся на машине по пути, а это — кома, исполнившая чётко оформившееся недавно желание. Другая же часть ликовала — едва удалось сдержать широкую улыбку. — Вот так, значит, — неторопливо, подбирая слова, шёпотом прокомментировал Игорь, нарочно отвлёкшись на кофе. — Вот так, — подтвердил Артём спокойно, не чувствуя ничего плохого в чужой реакции. — Вставай, — почти приказным тоном скомандовал собеседник, сам оставшись пока сидеть. Оценил голодным, хищным взглядом поднявшегося на ноги гостя — сверху вниз и обратно — медленно облизал аномально сухие губы, заметив недвусмысленную выпуклость в районе ширинки тёмно-синих узких джинсов. Ровно, как назло, напротив собственного лица. Прикрыв глаза от греха подальше, Игорь глубоко вздохнул, тоже залпом прикончив остатки кофе. Поставил кружку аккуратно на стол без единого лишнего звука, поднялся следом, первым выйдя в коридор. — Пойдём, — позвал Артёма следом — и тот молчаливой широкоплечей скалой двинулся за ним. В комнате они застыли на приличном расстоянии друг от друга: хозяин квартиры — в центре, рядом с большой кроватью, гость, до сих пор соблюдавший минимальные приличия — на пороге, подперев плечом косяк. Когда Игорь начал снимать с себя одежду, Артём вообще забыл, как дышать. Безусловно, они бывали вместе в общей командной раздевалке, душе, на некоторых медосмотрах, но тогда в этом не пряталось никакого контекста. Теперь же всё будто приобрело новые краски, яркие, сочные. Футболка небрежно отлетела в сторону, обнажив ровную сильную спину. По ней идеально было бы провести языком в любом направлении — сверху вниз, справа налево, по диагонали, — сжать руками в районе поясницы, притиснувшись к горячему телу вплотную. Следом на полу оказались штаны военной камуфляжной расцветки. Игорь изящно согнулся вперёд пополам, спустив их по ногам до самых лодыжек. Жилы под коленями натянулись стальными жгутами, напряглись литые, натренированные годами мышцы бёдер и соблазнительно округлилась задница, давно обратившаяся в предмет вожделения Артёма. Рот мгновенно наполнился вязкой слюной — насилу удалось сглотнуть. Сердце тараном врезалось в грудину, словно толкало, тянуло всё тело к другому, уже абсолютно обнажённому. Пришлось вцепиться в дверную облицовку, чтобы удержаться на месте. В паху прямо-таки саднило, вдавливаясь в джинсы, словно оголёнными нервами — в раскалённую плиту. Пекло внутри так, что, казалось, кости плавились, сворачивались мышцы, сводимые короткими спазмами, требуя действий. Вышагнув из штанин, Игорь пинком отбросил их прочь. Выпрямился, расправил плечи, сжал и разжал кулаки. Обернулся частично, цепко ухватив чужой взгляд своим. Снова пришлось облизнуться. Хотелось, честно говоря, ещё и ополоснуться, потому что от той алчности, горячности, с которой на него смотрел Артём, кожа практически таяла, на уровне восприятия ощущая чужие нетактильные прикосновения. — Всё ещё нравлюсь? — прочистив горло, нарочно громко и чётко спросил он, тщательно контролируя реакции собственного организма: от сбивавшегося через раз дыхания до сладкой дрожи предвкушения. Ему ответили безмолвным кивком — кадык при этом заметно дёрнулся, — и Игорь развернулся целиком, лицом к единственному зрителю, нарочно расставив ноги на ширину плеч, а руки чуть разведя в стороны. — И так тоже? — попробовал ещё раз, внимательно прищурившись, отслеживая каждую малейшую реакцию. По-прежнему недоверчиво высматривал сомнение, неприязнь или отвращение. Ничего, кроме похоти, не уловил. — Я ведь не баба, Артём, — почему-то нравоучительно, хмуро отчасти, произнёс Игорь, не сменив позы. — У меня между ног хуй, а не вагина, ты же понимаешь? — Грубые выражения, нарочно не переиначенные, не завуалированные, резанули по ушам, но звучали предельно честно. Прямолинейность, получалось, была одним из основных качеств не только одного из них. — Я, честно говоря, сам об этом уже догадался, — малость севшим голосом ответил наконец Артём, покачав головой, — но спасибо за наглядную демонстрацию. Больше ничего сказать не хочешь? А то всё от меня чего-то требуешь, а сам едва ли три предложения собрал. — Я, честно говоря, весьма неплох в оральном искусстве... — Ораторском, — машинально поправил оговорку собеседник, но получил лишь многозначительную хитрую ухмылку в качестве реакции. — Но предпочитаю, как ты уже заметил, наглядные демонстрации долгим объяснениям, — спокойно закончил Игорь с того момента, где прервался. — То есть, это мой ответ? — приподнял бровь Артём, взглядом указав в район чужого паха. Держать себя в руках, продолжать разговаривать получалось с трудом. Вся кровь отхлынула в собственный пах, лишив мозг необходимого питания для обдуманных фраз и действий. Остались лишь базовые функции, в частности, одна конкретная, вполне целенаправленная, которую приходилось задавливать, пока не нашлось общего решения в их проблеме, зародившейся ещё на сборах. Игорю не имело смысла смотреть туда, куда указал Артём — он прекрасно чувствовал, что до сих пор пребывал в поразительно расслабленном состоянии. По крайней мере, внешне это производило ошибочное впечатление его безразличия к происходящему. Впрочем, ничего ещё толком не происходило, а выдержка, натренированная за годы, сейчас удивила даже самого её обладателя. Ему бы совсем чуть-чуть протерпеть, жалкие пару минут как максимум, чтобы довести диалог до логичного завершения. Но изнутри рвалось наружу мощное, первобытное, дикое, неуправляемое. Рвалось желание, норовившее, судя по ощущениям, переломить Игорю все кости разом, начиная с хребта. Он полагал, что способен на большее. Либо ошибался, либо в Артёме было нечто, крошившее его самоконтроль в пыль. Настолько невообразимо быстро и качественно, что от перенапряжения начинало трястись левое колено, мешая ровно стоять. — У тебя вообще были мужчины раньше? — решив отложить светские любезности на потом, прямо спросил Игорь, когда мысленный счёт до неотвратимой эрекции пошёл на секунды. Кивок, быстрый, резкий, уверенный, пока ещё даже осмысленный, вместо ответа. — Сверху, снизу? — последнее, о чём сообразил побеспокоиться собеседник, уже едва ли не скрипя зубами от напряжения. Он обожал, когда его хотели. Так неприкрыто, откровенно, до тумана перед глазами — аж у самого рассудок зачастую отключался напрочь. Стоило лишь представить этого человека напротив, крупного, мощного, сильного, одуревшего от плотского голода, рядом с собой, в одной постели, словно два оголённых провода, как искры разлетелись перед глазами. Будто прямо в воздухе между ними. Игорь прежде представить не мог, насколько сильно способен сам хотеть кого-то: до трясучки, до скулежа, ворочившегося в груди, до ватных коленей — и это от одного взгляда на него, ещё даже одетого. — Всякое бывало, — пространно отозвался Артём, многообещающе усмехнувшись краешком рта. — Или думаешь, я просто так говорил, что у меня жопа чувствительная? — Ёбаный в рот, — бездумно прошептал Игорь, мигом представив собеседника распростёртым под собой, раскрытым, развязным, растянутым им до предела. Ноги предательски попытались подкоситься — пришлось подсесть на пару сантиметров, почти незаметно, однако предельно явно для внимательного взгляда в упор. — И в него тоже, — закрепил результат Артём короткой фразой, натянув ворот футболки на лицо, чтобы быстро утереть испарину. Столь яркая, ясная, яростная реакция на другого мужчину была ему вновинку. Тело ломило с непривычки, мелко покалывало кончики пальцев — всех разом, — внутри буквально свербило от болезненной жажды разрядки. Хотелось взвыть голодным волком на недосягаемую луну или с требовательным рыком наброситься на единственную добычу. А приходилось разве что не вырывать косяк, упрямо стоя на месте. До Игоря — пара метров, чуть короче бесконечности, бездонная пропасть неизвестности и крепкий мост желания через любые препятствия. Но заветная цель вдруг шагнула в сторону, приблизившись к кровати, волнообразным движением от колена улеглась по диагонали. Глубокий вдох — Игорь плавно приподнялся на локтях, впившись в Артёма горящим взглядом. — Переспал бы со мной хоть прямо сейчас, значит? — спросил провокационно, понизив тон, опять облизав губы, показательно, неторопливо. — Да, — выдохнул Артём горячо — и за одно лишь то, как прозвучало короткое слово, ему можно было отдаться без зазрений совести. — Так чего же ты ждёшь? — практически без вопросительного оттенка бросил Игорь уже шёпотом, не доверяя голосу, и развратно раздвинул перед своим оппонентом согнутые в коленях ноги, длинные, стройные, умопомрачительные. Дважды приглашать Артёма не пришлось. Он, на ходу выбросив за спину снятую футболку, грубо рванул пуговицу джинсов, выдрав её с мясом, парой резких движений избавился от штанов с бельём, протоптавшись по ним у самой кровати, и угрожающе навис над Игорем. Одной рукой ухватился за металлическую решётку изголовья, второй — упёрся в матрас возле чужих рёбер. Замер, пытаясь не сорваться в безумие, шумно раздувая ноздри в критической близости от лица напротив. В последнем ударе ошалевшего сердца. Вся эта сдерживаемая сила, подавляемая мощь, напрягавшая каждый мускул наконец тоже обнажённого тела, гипнотизировала Игоря, манила, требовала его внимания, его разрешения. От чувства их неожиданно взаимной власти друг над другом, невероятной тяги, пикантно приправленной кучей общепринятых запретов, оба одинаково дурели. Восхищение, вожделение, преклонение — всё смешалось в дикий водоворот, поглотивший их в мгновение ока. В то самое, когда один стрельнул напрочь почерневшими глазами снизу вверх, не позволяя — требуя, а второй буквально вцепился обжигающе-сухими губами в чужие, не подчиняя — прогибая. Коленом — на постель между чужих разведённых ног, рядом с пульсировавшим пахом партнёра, рефлекторно поджавшимся от чувственного касания. Рукой — под лопатки, обхватив поперёк спины, протащив по покрывалу дальше, к подушкам, второй — вдоль гибкого тела от шеи вниз, куда дотянулся. С нажимом, немного дёрганно из-за прилипавшей одна к другой коже. Постыдно влажные ладони в ответ на вспотевшей груди, разъезжавшиеся в разные стороны, соскальзывавшие без определённого направления туда-сюда вдоль крупного торса. Крепкие бёдра, прочно обнявшие за талию, прижавшие ближе, сильнее, до синхронного стона. В тот день Артём убедился, что продуманная оговорка была преуменьшенной правдой. В оральном искусстве Игорь оказался не просто "весьма неплох", а абсолютно не превзойдён. Он подстраивался под размер, забирая глубоко, в несколько приёмов — не с первой попытки, — но до основания. Упирался носом в жёсткие тёмные волосы в паху, выдыхал горячо и сглатывал, словно ещё дальше старался протолкнуть, попутно двигая головой. Давал себе паузу, вылизывал с уверенным нажимом, двигался постоянно, судя по зашкаливавшим ощущениям, умудряясь находиться повсюду одномоментно. Артём умирал под его губами, языком, ртом бессчётное количество раз, возвращаемый из-за почти пересечённой грани высшего блаженства вязкой, иррационально приятной болью, когда в ход шли зубы или ладонь, передавливавшая под корень едва ли не до онемения. Игорь же опытным путём подтвердил, что партнёр натурально мог быть энерджайзером не только на поле. Изобретательный, в меру нетерпеливый, увлекающийся, без тормозов совершенно, он одними только руками вытворял такое, что заставляло кричать, и скулить, и втягивать воздух с присвистом. Изворачивался вокруг партнёра, внутри него совершенно непостижимым образом, не повторяясь практически, изучая, запоминая, разыскивая новые предельно восприимчивые места, по-разному комбинируя их, пробуя всё, что взбредало в голову. После второго почти-оргазма в процессе одной только растяжки, Игорь сдался. Да, ему требовалась более тщательная подготовка, чем прежде: долгий перерыв в подобных практиках, излишняя напряжённость вкупе с впечатляющими габаритами партнёра могли плохо сказаться на нём прямо в процессе. Но выдержка давно осталась за пределами разумного, где ещё удавалось мыслить. Впервые – вообще впервые в целой жизни — Игорь просил. Не от усталости, не от надоевшего ожидания — от слепой жажды большего, настоящего, живого и ритмично двигавшегося внутри. — Повернись, — севшим голосом выдохнул Артём ему в сгиб жилистой шеи, чувствительно прикусив солоноватую от пота кожу. Игорь сам не сообразил, когда сделал. Просто внезапно обнаружил под ладонями не чужую широкую спину, а смятую в кулаках простыню. Возле лица комом лежала подушка, которую получилось удобно зацепить зубами, чтобы не закричать в первую секунду, когда Артём вошёл в него и замер, стиснутый упругими мышцами, тугими, неподатливыми, обхватившими со всех сторон. Каким чудом сумел не толкнуться до упора следующим движением, до последнего осталось загадкой. Рассудок, мутный от возбуждения, отказывался анализировать происходящее, а тело требовало действий. Игорь краем сознания понимал, что стоило бы расслабиться, чуть приподняться, изменить угол проникновения, но тело, непослушное, неверное, словно сковало одной сплошной судорогой. Дышать-то получалось с трудом. Артём, чутко ощутивший состояние партнёра, дал ему время привыкнуть, примериться, подстроиться, бережно подхватив его под живот, обняв одной рукой поперёк. Придержал, мешая насадиться на себя, и жёстко, требовательно надавил свободным предплечьем на чужие лопатки, вынудив прижаться грудью к матрасу. Игорь даже помнил, что успел удивиться, насколько легче ему от этого стало. Мышцы словно потянулись, разжались, размякли, позволив продолжить начатое уже нормально. Артём действительно умел управляться со своими габаритами, не причиняя лишней боли в процессе, без дальнейших неприятных последствий. Плавно качнулся, вплотную прислонившись бёдрами к бёдрам — раз, другой, третий, — почти не отодвигаясь назад, в минимальной амплитуде, растягивая собой уже на полный размер, до синяков вцепившись пальцами в чужой бок возле изгиба выступавшей тазовой косточки. Зафиксировал Игоря намертво в одной позе, пока не услышал заветное: "Сильнее, ну!" — Мазохист, блядь, — прокомментировал с шатким смешком, ослабив хватку, дав партнёру больше свободы. Тот задал дальнейший ритм уже сам. Резкими, почти грубыми рывками насаживался до упора, до пошлых шлепков, измученный ожиданием. Артём старался притормаживать его, спустив обнимавшую недавно руку к паху, обхватив горячее, твёрдое пальцами, отвлекая, разделяя внимание на два примерно равных источника удовольствия. И двигался в такт, не без помощи партнёра отыскав самое чувствительное внутри. Надолго их не хватило. Никакого терпения не хватило бы при таком накале страстей, когда с первого взгляда — не касания даже — стояло колом, причём, взаимно. Даром, что Игорь сдерживался, до последнего не показывая своего ответного желания. Ему хватило единственного поцелуя в начале, чтобы взращенный годами контроль треснул по швам, развалился карточным домиком, развеялся пеплом. Повезло ещё, что сообразил впихнуть в чужую ладонь тюбик смазки с полочки, положившись на опыт партнёра, о котором знал только с его слов. Рискнул поверить — и не прогадал. Ощущения оказались восхитительными, а опыта, описанного расплывчатым "всякое бывало" достало бы на всех бывших Игоревых любовников. Артём, словно какой-нибудь эмпат, поразительно тонко и точно чувствовал чужое тело, предугадывая желания. Не каждое, конечно — повлияла индивидуальная восприимчивость, — но, определённо, подавляющее множество. Вовремя делал паузы, растягивая удовольствие и умопомрачительно узкого партнёра, перекрыв начисто любой дискомфорт отвлекающими движениями свободной руки в его паху да вдумчивыми, контрастно мягкими поцелуями по груди, животу, вдоль плавной дуги рёбер. Позволял без возражений сжимать до удачно отрезвлявшей боли кожу на своей спине, случайно оцарапывать её короткими, неострыми ногтями. Стонал глухо, прижимаясь губами к солнечному сплетению — и этот низкий звук сладко резонировал в Игоре, казалось, пробирая до костей. Сразу после они оба никак не могли отдышаться. Артём частично навалился на расслабившееся тело под собой — и у того окончательно разъехались ноги по влажному покрывалу, придавив чужую руку между рефлекторно поджимавшимся животом и кроватью. Чужой вес сверху Игорь даже толком не почувствовал. Только рёбра практически хрустнули, когда его обняли, обжигающе выдохнув между лопаток, уткнувшись носом в ровную центральную линию спины. — Сука, Господи... — расслышал он на периферии сознания, ухмыльнувшись в ответ краешком пересохших губ. — Ты как, нормально? — Охуенно, — признался Игорь, уложив голову на бок, блаженно зажмурившись. Ещё тогда подумал, что после такого первого раза рисковал подсесть на секс с этим человеком, но по глупости не придал значения мимолётной мысли. А ведь она оказалась почти пророческой. Никого прежде ему не хотелось с такой силой, частотой и регулярностью. Каждый раз было мало, недостаточно, задница буквально зудела без постоянного внимания к себе, вынужденная терпеть долгие разлуки. С прежними своими пассиями Игорь спокойно расставался на недели, на месяцы, на сколько требовал плотный график футболиста. С Артёмом же эти сроки увеличивались едва ли не вдвое, а терпения хватало на жалкие несколько дней. Потом он либо срывался к нему в Питер сам, наплевав на отдых, либо срывал его в Москву, вынуждая прогуливать как минимум одну тренировку. Им было хорошо вместе. Так хорошо, что это напрягало, заставляло искать подвохи, где ими даже не пахло. Отсюда, собственно, росли ноги у всех их ссор. От нелогичного ощущения неправильности подобного спокойствия или от мелких недопониманий по бытовым вопросам. Дубликатами ключей своих вторых квартир они обменялись через месяц регулярных встреч. Никогда ещё ни один не впускал кого-то настолько близко, глубоко, в личное, неприкосновенное, закрытое, тщательно спрятанное ото всех. Игорь вынужденно признал, что с Артёмом ему наконец стало комфортно. Словно нашёлся человек, действительно понимавший его, принимавший без попыток изменить или переделать. И со временем он незаметно изменился сам, чувствуя ответные шаги себе навстречу. Начал больше говорить, делиться мыслями, проблемами, обгладывавшими изнутри на протяжении последних лет. У них появились спокойные вечера без секса, без пошлостей, когда они вдвоём просто сидели на кухне, пили и болтали, а потом ложились в общую постель спать до утра. Но всё это случилось потом, а тогда, после первого раза, между ними было лишь рваное дыхание на двоих да блаженная истома в теле. И где-то фоном — чёткое понимание, что обязательно стоило повторить. Может, сегодня же, но позже, может, следующим утром, может, через месяц. — Выпустишь меня? — спросил Артём с ленивой улыбкой в голосе, шевельнувшись в Игоре. — Если принесёшь мне воды — горло дерёт, — прохрипел тот, соизволив заметить, что до сих пор сжимал партнёра внутри, не давая толком расслабиться. Отпустил, осознанно расслабившись сам, позволив выйти из себя, перекатиться на бок. До кухни за водой Артём добрался лишь через пару минут. Игорь выпил всё залпом, не пролив ни капли, хотя руки ещё предательски дрожали. Отставил стакан на пол возле кровати и развалился звёздочкой на ней, позволив другому лечь рядом, затылком на своё плечо. — Ты, помнится, спрашивал у меня о чём-то, — произнёс он всё ещё сипло, повернув голову к собеседнику. Тот, посмотрев в ответ, тихо фыркнул, кивнув в качестве подтверждения сказанного. — Чтож. — Игорь глубоко вздохнул, снова лёг ровно, прикрыв глаза. — Со мной всё просто вроде. Ты правильно угадал, что глянулся мне. Сколько себя помню, мне всегда мужики нравились, лет с четырнадцати примерно — уже осознанно. Так что, да, я гей, а ты полностью в моём вкусе. — О как, — без особого удивления отреагировал Артём, поёрзав, чтобы устроиться удобнее. — А жена? — Она в курсе, — легко признался Игорь, не находя в этом проблемы. Он никогда не скрывал фиктивность своего брака от тех, с кем делил постель — не видел смысла. Обычно никому наличие Кати в его жизни не мешало. — Прикрывает меня по возможности даже. Хорошая она у меня. Я долго искал кого-нибудь такого склада характера, чтоб мозги не ебала, а, наоборот, поддерживала, помогала. — Круто, — коротко отреагировал Артём, погладив ладонью чужое колено, чуть дёрнувшееся в сторону от прикосновения. Спрашивать не стал: может, неприятно, может, в принципе, не хотелось лишних контактов сразу после. Спокойно убрал руку себе на живот, продолжив разговор. — У меня с Крис похожая фигня. Только я не то чтобы гей — мне просто похуй, если человек нравится и всё устраивает. Какая разница, какого он пола, если хочется? — Логично, — согласился собеседник, степенно кивнув. Открыл глаза, посмотрев в потолок задумчиво, и выдал. — Только, если хочешь продолжать со мной, у меня будет несколько условий. Ничего сверхъестественного — так, по мелочи. Но, если не хочешь, заставлять не буду. — Давай сюда свои условия, — усмехнулся Артём, перевернувшись на бок, подперев ладонью голову, залюбовавшись видом обнажённого тела рядом. Разве можно было его не хотеть? Разве можно было насытиться им за один лишь раз? Лаская взглядом эту влажно блестевшую кожу, освещаемую мягкими рыжевато-жёлтыми лучами рассветного солнца из не плотно зашторенного окна, единственный зритель понимал, что, нет, нельзя. Игорь дал. И условия, которые приняли без возражений или поправок, и себя во второй раз, когда обо всём договорились. — Подписывать ничего не надо? — с озорной улыбкой уточнил Артём, снова нависнув над партнёром, осторожно надавив бедром ему на пах, отчётливо чувствуя, как тот постепенно наливался кровью, быстро твердея. — Хватит мне твоих подписей уже, — беззлобно расхохотался Игорь, притеревшись к чужой ноге, расположившейся между своих. — Вон, вся кровать расписана вдоль и поперёк. — Задница твоя не расписана ещё, — фыркнул Артём, кивнув в сторону в ответ на непонимающий взгляд. Собеседник посмотрел, куда указывали, обнаружив на краю постели использованный презерватив, завязанный узлом. А Игорь и не заметил в процессе, когда и откуда это взялось. Нахмурился задумчиво на долю секунды, тут же успокоившись. — Точно, мы же вместе на сборах анализы сдавали, — озвучил свою мысль, прильнув пахом уже откровеннее. — И у меня последние месяца три никого не было, — добавил информации в общий котёл Артём, коснувшись быстрым поцелуем чужого подбородка, сразу скользнув ниже, к кадыку. — У меня — полгода, — выдал встречное откровение Игорь, запрокинув голову для лучшего доступа. — Встретились, блядь, два одиночества. — Ничё не говори, — улыбнулся прозвучавшей шутке собеседник и действительно больше не услышал практически ничего до самого финала. Особенно разговорчивым Игорь становился только после оргазма, когда голова становилась лёгкой и пустой. Об упомянутой чувствительности чужой задницы он вспомнил спустя несколько недель после начала их встреч. Решил проверить излюбленным опытным путём, пойдя на поводу у природного любопытства. Артём позволил без возражений или оговорок. Как позволял потом всегда, когда партнёру хотелось. Как позволил теперь, после ссоры и первого примирительного секса, после которого обоих до сих пор толком не отпустило, а уже захотелось снова. У Игоря на полном серьёзе кружилась голова, мысли мутились, а низ живота, казалось, собирался взорваться от переизбытка ощущений. Он голодно впился в чужие губы, ответив на безмолвное приглашение, перехватил инициативу, скользнув языком в горячий, легко приоткрывшийся рот. Ласкающими движениями провёл ладонями от покатой линии чужих плеч вниз, кругами по груди, слегка задев твёрдые чувствительные соски, сбив Артёму дыхание напрочь, дальше, по животу, с удовольствием замечая, как тот втянулся рефлекторно, и обратно вдоль боков до подмышек, чтобы сразу опять направить руки к паху, соединив большие пальцы ровно по центру мощного торса. Надавил слабо, заставив напрячь мышцы пресса, позволив опереться на него, сместившись вдоль тела партнёра, неохотно разорвав поцелуй, потому что перестал дотягиваться до пошло-красных губ. Свои наверняка имели схожий оттенок, истерзанные, горевшие, покалывавшие, словно по ним рассыпалось статическое электричество. Медленно облизнувшись, не отпуская ответного взгляда из-под коротких ресниц, Игорь потянулся к полочке на изголовье кровати, взяв оттуда смазку. Другую, не ту, которую использовал партнёр. Впрочем, у них и цели были разные, и методы. Распознав лубрикант по цвету этикетки, Артём беззвучно усмехнулся, прикрыв глаза, откинувшись на подушку. Охлаждающая — маленькая личная слабость. Подождал, пока с него привстанут, медленно согнул колени, убрав их из-под чужих бёдер, скатил до лодыжек до сих пор не снятые джинсы, с чужой помощью наконец избавившись от них, и вальяжно разведя ноги широко в стороны. Игорь не медлил, не прерывался, потому что даже от небольших остановок у партнёра потом по необъяснимым причинам спазмировало мышцы поясницы. Они не сразу додумались провести параллель между одним и другим, но в итоге решили просто чуть сократить прелюдию в подобном распределении ролей, чтобы не откладывать финал надолго. Артём был достаточно чувствительным — где-то сильнее, где-то меньше, — заводился быстро, но остывал обычно тоже. А возбуждение, не реализуясь сразу, накапливалось, давило изнутри, после выливаясь в весьма болезненные ощущения в спине. Поэтому он до последнего не притрагивался к себе, когда планомерно, неспешно доводил партнёра до исступления, чтобы продлить удовольствие для него, а собственное получить ближе к концу, когда оба достигали примерно одинакового состояния неадекватности. Игорь же нашёл иной подход, беря ведущую роль. Он тщательно дозировал прикосновения, иногда нарочно делая их практически грубыми, чуть отрезвляющими, но не прекращал, не останавливался, лишь переключаясь с места на место. И всегда держал партнёра к себе лицом, отслеживая реакции, чтобы в любой момент, уловив изменения в мимике, прекратить совсем. Чужая анатомия, как показала практика, немного отличалась от привычной ему. Нужная точка внутри была чуть смещена в сторону, поэтому Игорю в их первый такой вот раз пришлось хорошенько подумать, прежде чем выбрать оптимальную для каждого из них позицию. Но сильная тактильная восприимчивость партнёра здесь оказалась на руку им обоим. У одного не успевало уставать травмированное колено, у другого не затекали ноги. На общем удовольствии, к счастью, эти детали совсем не сказывались. Ко всему прочему, из-за редкой перемены ролей Артём был чертовски узким, в силу малого опыта принимающего, плохо умел расслаблять нужные мышцы, но никогда не жаловался на неосторожность или случайную грубость со стороны партнёра. А тот откровенно наслаждался лёгкой скованностью его движений, неуверенности реакций, редкими, но чувственными, откровенными стонами, прорывавшимися полноценно только ближе к финалу. Будто каждый раз девственности лишал, право слово — и это натурально сносило крышу. Первое проникновение всегда давалось тяжело. Игорь отвлекал, как мог, от начального дискомфорта, широкими мазками вылизывая чужой плоский живот, ощущая рефлекторную мелкую дрожь, лаская Артёма свободной рукой, попутно закидывая одну его ногу коленом себе через плечо, раскрывая сильнее. Переключался губами на внутреннюю сторону бедра, опасно близко к паху, настолько, что жёсткие волосы щекотно задевали щёку и краешек нижней челюсти. Густой мускусный запах возбуждения, замешанный на флёре недавнего оргазма с ноткой приятно-нейтрального, неопознаваемого аромата использованной смазки, заставляли бессознательно задерживать дыхание, плотнее вжимаясь губами в твёрдую линию пахового сухожилия, над которым располагалась умопомрачительная ямочка, чётко выделявшаяся за счёт натянувшихся рядом мышц. Стоило едва прикоснуться к ней, партнёра выкручивало дугой, он отзывчиво приподнимался навстречу, безмолвно выпрашивая повторения. Сглатывал тяжело, шумно, елозил затылком по подушке, ловя воздух приоткрытым ртом, абсолютно забывая об остальном. Игорь бессовестно пользовался этой приятной обоим слабостью, изредка сам увлекаясь процессом и легонько прикусывая там. Без намерения сделать больно или остудить разгоревшийся жар, почти случайно. Артём коротко вскрикивал тогда, дёргался скорее от неожиданности, но не просил прекратить или больше не делать так. Видимо, сам до конца не мог разобраться, нравилось ему или нет. За себя Игорь бы ответил: да, нравилось. Но почему-то они об этом не говорили, безмолвно решив оставить, как есть. Артём сбито дышал, нарочно не открывая глаз, неосознанно стремясь чувствовать чужие прикосновения лучше, полнее, острее. Он метался по кровати, как в бреду, отрывисто шепча родное уже имя, еле слышно, неразборчиво, нечётко. Но Игорь слышал, замирая на мгновение, потому что от этого тона, отчаянного, молящего, распалённого, у самого всё поджималось, а под рёбрами разливалось яркое тепло. Хотелось снова, ещё раз, желательно, не переставая, различать среди резких вдохов и выдохов собственное имя, срывавшееся с зацелованных губ. Ему никогда прежде не приходилось улавливать в нём, обычном, простоватом даже, мягкие, ласковые перезвучья, которые немыслимым образом получались у Артёма. Тот не сокращал, не изворачивал обычный набор букв, называя исключительно полным — и серое, безликое "Игорь" в его исполнении превращалось во что-то нереальное, отзывавшееся томной пульсацией напрямую в пах, заставляя блаженно прижмуриваться, прилагая больше усилий, лишь бы ощутить это опять. Как ни странно, удавалось. Длинные пальцы Артёма комкали простыню, держались за неё, чтобы ненароком не переместить ладонь на чужую макушку, хозяйничавшую у него между ног, не сжать короткие волосы, обязательно сделав больно, потому что потянули бы чересчур жёстко, требовательно, грубо. Ведь хотелось чувствовать эти мягкие губы, обжигающий юркий язык совсем не там, где они находились, а немного в стороне, ровно по центру. Однако, в то же время, было понятно, что такое желание эгоистично — Игорь к паху партнёра точно не притронется, предварительно не отправив в душ с тщательной помывкой. Возможно, даже сам помоет, а потом там же и возьмёт, невзирая на жёсткий кафель под коленями, но на такие подвиги уже Артём бы не подписался. Тело, едва получившее разрядку, не успевшее толком отдохнуть, снова напряглось каждой мышцей, натянулось, как пружина, разве что не звеня от малейшего движения. Ловкие пальцы, вытворявшие в нём невообразимые вещи, ничуть не помогали расслабиться. Наоборот, он рефлекторно сжимался изнутри — пытался, по крайней мере, потому что эти самые пальцы не позволяли, растягивая, преодолевая любое сопротивление. Сильные, привыкшие жёстко фиксировать тяжёлые футбольные мячи с огромной скорости подачи, они запросто справлялись с давлением изученного до мелочей тела партнёра, словно даже не замечая помех. Артёму нравилось всё это. Нравился Игорь, невыносимо заботливый, терпеливый, по-хорошему настойчивый в своём стремлении добиться желаемого, подготовить, подмять, заполучить его целиком. Нравилось ощущение чужого контроля, необходимого сейчас, пожалуй, больше, чем когда-либо, потому что самоконтроль кончился ещё накануне предыдущего оргазма. Начни они подобным образом, он бы ещё был, а теперь — ни капли. Нравилось чувствовать эту приятную, колкую боль, перекрываемую не проходящей ледяной прохладой смазки, контрастными ласками горячего рта прямо возле. Приятные, щекотные мурашки рассыпались по ногам от каждого прикосновения к ним или низу живота — аж волоски на них, казалось, дыбом вставали. Впрочем, на виновника такой реакции у Артёма вставало всё, так что он бы не удивился. Потому что Игорь Акинфеев — это... Игорь Акинфеев. А тот потихоньку сходил с ума от чужой яркой реакции на свои действия. Перед глазами начинало мутиться и плыть, но он не позволял себе их закрыть. Ведь невозможно было не смотреть на такого Артёма, расхристанного, взмокшего, дрожавшего в его руках, откровенно млевшего под ним, предлагавшегося совершенно бесстыдно, развратно. Отсюда, снизу, с этого неповторимого ракурса вид открывался поистине восхитительный. Игорь, не скрываясь, любовался, уделяя внимание каждой детали, каждой мелочи, чувствуя, как собственное тело откликалось, тянулось навстречу дать и взять ещё больше. Вдоль спины словно хлестали волны кипятка от сдерживаемого желания обладать им, преступно отзывчивым. Но торопиться он не собирался, потому что лучше вечно нетерпеливого партнёра понимал — нельзя. Чёрт с ней даже, с болью — она пройдёт уже к утру, — а вот риск порвать упругие, тугие мышцы, не достаточно разогретые, не готовые, которые едва ли пальцы ему не сворачивали сейчас, не сулил ничего хорошего. — Игорь... — позвал тихо Артём тем самым тоном, от которого у адресата сердце в груди опрокидывалось на лопатки, отдаваясь резкой сладкой судорогой в паху. — Сука, не могу больше... — Будто мысли прочитал, честное слово. — Не-ет, — мягко, тягуче, с незаметной улыбкой ответил Игорь, сместившись вдоль изученного желанного тела, чтобы посмотреть напрямую в потемневшие глаза. Нависнуть сверху, оперевшись свободной рукой на матрас возле округлого твёрдого плеча, касаясь горячей кожи запястьем, сложить Артёма отчасти пополам, потому что одна его нога так и осталась лежать на спине партнёра. Стало полегче — он раскрылся, исподволь впустив в себя глубже, позволив двигаться свободнее. — Поверь, ты ещё хочешь потом сидеть, — поддел Игорь беззлобно, поймав насилу сфокусировавшийся взгляд. — Прямо сейчас я хочу сидеть только на тебе, — в тон ему отозвался Артём, приподняв уголок рта в намёке на встречную улыбку. Зацепил сильную шею ладонью, обхватил пальцами по линии роста волос, сжал, потянув ближе, словно от расстояния между их лицами зависел уровень взаимопонимания. — Пожалуйста, я хочу тебя, в себе, сейчас. Игорь не ответил — едва стон сдержал, прикусив губу изнутри, — вместо этого, молча повернул занятую партнёром ладонь, подстроив нужный угол по памяти, и, протолкнувшись наконец дальше, прицельно надавил. Артём резко откинул голову, закатив глаза, почти закричав от остроты обрушившегося на него удовольствия. Бессознательно, инстинктивно заставил партнёра наклониться вперёд ещё чуть больше. Тот не сопротивлялся, послушно прижавшись губами к тонкой коже под широким крылом ключицы. Прикусил легонько, снова извернул рабочее запястье внутри, заставив крупно вздрогнуть от неконтролируемого спазма во всём теле, и спустился ниже, оставив влажный след языка по диагонали до соска. Облизал его круговым движением, еле ощутимо прикусив, тут же снова приласкав горячим, мягким ртом. Артём со свистом втянул воздух сквозь зубы, заметавшись отчаянно. Весь подался к прикосновениям, безуспешно стараясь продлить, усилить каждое: внутри и снаружи. Нога с чужой спины едва не съехала, рискуя нарушить общее равновесие — Игорь еле успел придержать её недавно опорной рукой, отвлёкшись от предыдущего занятия, потеревшись щекой о мощное бедро, быстро, вскользь поцеловав место сгиба. Погладил ладонью с внешней стороны, снова наклонившись к широкой груди. Устойчивость положения, правда, предусмотрительно скорректировал, пристроив запястье на кровать в районе талии Артёма, чтобы плечо приподнялось, прижав колено, лежавшее на нём, к голове, немного сократив себе таким образом амплитуду движений. Но это было совершенно не принципиально. Куда важнее было то, что непокорное тело, неохотно впускавшее Игоря, всё-таки постепенно стало поддаваться. Главный порог они наконец прошли. — Сука, Боже, Игорь, хватит, — сбитым шёпотом взмолился Артём, абсолютно потеряв последний контроль над собственными словами, действиями, желаниями. Голова, почти пустая, без единой здравой мысли, проминала подушку затылком. С приоткрытых губ, по которым то и дело скользил влажный язык, срывались частые, неровные выдохи. Сердце, дробно бившееся в груди прямо под чужим ртом, казалось, норовило выпрыгнуть в следующую секунду. Эхом шумного пульса заложило уши, стерев остальные звуки напрочь. Артём дрожал, не способный уже лежать на месте. Сдавливал Игоря ногами, ерошил широкой ладонью волосы на его затылке, благо, не пытаясь собрать их в кулак, как сам же опасался недавно. Разве что не хныкал жалобно, израсходовав остатки выдержки на мучительно долгую прелюдию. Никаких бы сил не хватило столько ждать, когда тактильные ощущения обострились до предела, а всё тело превратилось в сплошную эрогенную зону. Где ни тронь — кругом умопомрачительно приятно, хорошо до спазмов в низу живота. Артём редко доходил до подобного состояния. За целую жизнь и, с позволения сказать, прорву бывших только один человек мог довести его до такого. И он нагло этим пользовался, выжимая из отзывчивого партнёра последние крохи адекватности. Целовал, вылизывал чувствительную кожу, горько-солёную от пота с въедливым парфюмом, скользил торсом по торсу, приподнимая ногу на своём плече выше каждый раз, подаваясь вперёд. Потом малость отстранялся, съезжая пониже, чтобы не перенапрягать занятую более важным руку и толкался ею внутрь, упираясь костяшками, до боли заламывая мизинец, чтобы хоть эта боль, незначительная, несерьёзная, помогла не сорваться раньше времени. — Тише, тише, подожди ещё немного, — успокаивающим тоном попросил Игорь, машинально оглаживая сильное напряжённое бедро второй ладонью с внешней стороны. Он уже не задумывался о том, что, возможно, доставлял некоторый дискомфорт, навалившись на это горячее бедро грудью, уже не опираясь на кровать. Оставалось действительно немного, буквально минута или около. В отличие от него самого, Артём не мог кончить без дополнительной стимуляции как внутри, так и снаружи, насколько бы ему ни сносило крышу, насколько бы ни было хорошо. Поэтому Игорь не опасался случайно перейти заветную черту, только подводя партнёра к ней всё ближе, впритык. Сам тоже едва держался — буквально невообразимыми усилиями воли, — чувствуя чужое тело лучше собственного. Его до сих пор не покинуло ощущение Артёма в себе. Нутро ритмично пульсировало, сокращаясь рефлекторно, словно сжимаясь вокруг чего-то. Фантомное давление на стенки, растягивавшее совсем недавно под немалые размеры, создавало сумасшедший резонанс с чужой реакцией, подневольно вынуждая примерять, переносить чувственные отклики партнёра на себя. Будто сейчас не он подготавливал его, а наоборот. Смазка вперемешку со спермой, не успевшая высохнуть вокруг собственного входа, неравномерно распределившаяся по верхней части бёдер, попавшая даже на пах, лишь усугубляла впечатление, придавая ему реалистичности. Пожалуй, Игорь не возражал бы снова ощутить Артёма там, по-настоящему, но куда сильнее сейчас хотелось самому оказаться в нём. Жаль, обе эти вещи чисто физически нельзя было сделать одновременно. — Всё. Не могу, — в два быстрых выдоха сообщил Артём, стиснув пальцами чужое свободное плечо, привлекая внимание. — Я, блядь, могу, что ли, по-твоему? — сипло, с горячечной хрипотцой в голосе ответил Игорь куда-то в район его солнечного сплетения, оказавшегося перед лицом в этот момент. Действительно, он тоже больше не мог. Потому, не дожидаясь очередной просьбы, убрал ладонь, покалывавшую искусственной прохладой смазки, быстрым движением распределил её остатки по себе и, прислонившись вплотную к ещё туговатому партнёру, поддал бёдрами вперёд, придержав рукой, пока преодолевал инстинктивное мышечное сопротивление. Нога Артёма осталась лежать коленом на плече, автоматически создав верный градус проникновения, позволив с первого раза попасть по самому чувствительному внутри. Удовлетворённый, благодарный стон стал тому лучшим подтверждением. Игорь продолжил сразу, без паузы, не дав партнёру нормально вздохнуть, сам забыв это сделать. Он обожал моменты их интимной близости именно за вот такое состояние. Когда мозги превращались в кашу, тело колотило, как от сильного мороза, перед глазами плыло, в ушах звенело, любой контроль трещал, ломался и рушился, а на первый план выходила похоть. Откровенная, жаркая, грубая, бескомпромиссная, всеобъемлющая, первобытная похоть. — Боже, наконец-то... — сдавленно произнёс Артём, на удивление быстро адаптировавшись к ощущению заполненности. Значит, не сильно поторопились всё же, иначе зажался бы намертво, что ни вперёд ни назад не позволил бы дёрнуться. У Игоря от того, как плотно его обхватило чужое нутро, искры перед глазами рассыпались коротким фейерверком. Под солнечным сплетением потянуло, словно вакуум между рёбер образовался — чувство очень похожее на полёт с большой высоты или падение спиной вперёд, не глядя. Эдакий тест на доверие, коего между ними было хоть отбавляй. Они знали каждый изгиб тела партнёра, изучили каждую реакцию, прекрасно подстраиваясь друг под друга, деля все ощущения на двоих. Привыкли к некоторым особенностям, слабостям, откликам, больше не боясь ошибиться или неправильно понять тот или иной жест. Уже года два Артём не получал по зубам в процессе за лишнюю напористость с эгоистичностью, а Игорь примерно схожий срок не выслушивал устные громогласные нагоняи за жадность с чрезмерной прилагаемой силой. Запомнили, исправились, понаделав достаточно глупостей вначале. Впрочем, никто ведь не идеален. — Смотри на меня, — практически приказал Игорь, привычно расставив руки по обе стороны от чужого торса, придавив удерживаемую на плече ногу своей грудью к другой, прочно зажав между ними, отрезав все шансы партнёра двигаться самостоятельно. — Смотри на меня. Артём, — повторил чуть мягче, нарочно отделив имя от основной просьбы, сакцентировав внимание на обращении. Оно вышло почти ласково, с неповторимой мурлычащей "р", которую умел произносить так только Игорь. У Артёма от этого последнюю резьбу срывало, а знакомое звучание сладко-пряно оседало под сердцем, превращая его в послушную марионетку. Он, словно под гипнозом, медленно разлепил зажмуренные веки, мигом попавшись в плен бездонных, почерневших от бешеной жажды глаз. И пропал, провалился в них, утонул, растворился до капли. Успел только на отработанной привычке завести руки за голову, ухватившись за металлическую решётку, чтобы в какой-то момент не стукнуться об неё макушкой. А потом почувствовал острую вспышку удовольствия, сковавшую тело крупной сплошной судорогой — и перестал соображать вообще. Игорь всегда брал его так, исключительно лицом к лицу, как никто другой. Ловил малейшие признаки протеста, неудобства, сразу изменяя ритм и угол. Входил ровно, размеренно, сильно, мощно, плавно поначалу, последние сантиметры буквально добивая резкими толчками. Сохранял этот двойной темп без видимых проблем, вышибая дух из распростёртого под ним тела. И сам не отворачивался, лишь губу до побеления закусив да едва вспоминая дышать. Смотрел — как душу вынимал, завораживая, заставляя, вынуждая подчиняться безмолвному призыву не дёргаться понапрасну и не закрывать глаза ни в коем случае. Спорить не было никакой возможности. Артём отдавался самозабвенно, до онемения напрягая мышцы рук, чтобы чужие размашистые движения не отталкивали его к стене по скользкой простыни. И стонал — Боже, как же он стонал! — так, что Игорь рисковал кончить от одного этого почти сплошного звука, прерывавшегося исключительно быстрыми вдохами. На низких частотах, глубоко, бархатно, с едва различимой осиплостью, отзывавшейся мелкой горячей вибрацией в груди партнёра. Словно рёбра трещали сами по себе, как сухие поленья в костре запредельного возбуждения. Пробирало до дрожи, до крупных мурашек по спине, до дна истрёпанной души — дальше некуда. Поэтому-то Игорь чуть ли не вкровь собственные губы прокусывал: лишь бы самому не застонать, не прервать, не отвлечь — просто слушать, будто лучшую в жизни музыку. Голос у Артёма был ровный, чистый, гладкий, без надрыва, с первыми басовитыми нотками, которые уловить — ещё постараться стоило. Но стоило, оно, определённо, того стоило. Потому что, едва уловив, осознав, прочувствовав, хотелось, чтобы он не замолкал ни на секунду. Оттого и ритм, и амплитуду, и градус доставляемого удовольствия Игорь старался сохранять, нарочно не притрагиваясь к чужому паху, удерживаясь помимо ног на трёх опорах, только одна из которых была действительно надёжной. Ведь собственные руки норовили прямо-таки размякнуть, подломиться в локтях, хотя силы вроде не занимать — вся работа на них: мячи ловить, отбивать, падать, подниматься, толпу в штрафной на стандартах расталкивать, — а нет. В подобные моменты они становились не крепче ваты, дрожали крупно, заметно, еле балансируя приличный вес спортивного тела. В итоге лишь бедро партнёра, зажатое между их грудными клетками, держало уверенно. Зато оно же позволяло без помех переместить одну ладонь на пах Артёма, чтобы в пару движений довести его до желанной разрядки. Когда всё-таки закрывались, закатившись, глаза, до последнего державшие зрительный контакт, прерываемый лишь на моменты быстрых, хаотичных поцелуев, которыми Игорь жадно выпивал, вытягивал из него откровенные стоны. Когда гнулась до хруста спина, до сладкой дрожи в теле. Когда руки ненарочно сгибались, подтягивая обоих партнёров выше по кровати финальным усилием, прежде чем безвольно раскинуться в разные стороны, щекотно покалывая затёкшими из-за нарушенного кровотока мышцами. Когда всё резко простреливало, прошивало чистым удовольствием в один момент, а потом медленно, вязкой патокой растекалось по каждой клеточке, превращая это удовольствие в удовлетворение. Наиболее проникновенным у Артёма неизменно получался последний стон. Длинный, протяжный, малость вибрирующий где-то на натянутых струнами связках. Игорю казалось, что этот звук в труху дробил ему кости — не из-за громкости или чего-то ещё, нет, — просто настолько непередаваемо, невыносимо хорошо становилось от чужого яркого оргазма, что собственный почти не замечался. Раскалёнными углями прокатывался по коже, по нервам, по каждой мышце, а скелет банально плавился, исчезая: переставали держать руки, ноги — размякало всё начисто. Он практически мешком падал рядом с партнёром, успевая лишь аккуратно выйти да бережно спустить его колено с плеча на кровать. И дышал, дышал — никак не мог отдышаться, улыбаясь в подушку, как ненормальный, ведь в ушах ещё долго бродило приятное эхо чужого голоса. А рядом шумно, ртом, дышал Артём, тоже не в силах вздохнуть нормально, чтоб насытиться, успокоиться, уняться наконец. Тело, однако, расслаблялось мгновенно, в отличие от начала, когда это было бы правильнее, уместнее, нужнее. Но нет, получалось только наоборот — как уж получалось. Восхитительно получалось, честно говоря — здесь Игорь с Артёмом без слов друг с другом соглашались. Какие вообще могли быть слова, когда в мыслях сплошь белый шум, перед глазами чёрные мошки-пятнышки, а сил не хватало даже рот закрыть и сглотнуть по-человечески? Вот именно — никакие. Слова начинались потом, через несколько минут, если оба мужчины, вымотанные, выжатые, уставшие, не засыпали раньше, чем доходило до разговоров или хотя бы комментариев по теме. Но прямо сейчас сонливости не было, равно как и ожидаемой лёгкой, тянущей боли в пояснице. Быстро справились, видимо — она даже устать толком не успела. Собственно, не удивительно, учитывая, как обоим хотелось. Обычно настолько сильно, неотвратимо, неодолимо их бросало друг к другу лишь в моменты долгожданных встреч после поистине бесконечных разъездов или, если на душе успело накопиться слишком много, а высказать, выложить откровенно не получалось по неким причинам. Артём прекрасно знал, что накопилось лично у него. Злополучное неуместное признание, прожигавшее сердце, разум и язык в одинаковой степени насквозь. Душа металась, как неприкаянная, тянулась к другой, близкой-далёкой, напуганная до полусмерти перспективой безответности. Он не собирался поначалу давать этому вдруг обозначившемуся чувству имя и право на существование, пытался по привычке отмахнуться, мол, показалось, всё не так на самом деле. А потом, как говорится, думать раньше стало поздно. Оно прижилось, обустроилось прочно, пустило корни сорняком — ветвистые, раскидистые, прочные — не выдрать, сколько ни старайся. И самовольно взяло себе имя, гордо назвавшись любовью. Только вот договорённость с Игорем никто не отменял: никакой романтики, никаких чувств — просто секс, не больше. А Артёму захотелось. Захотелось больше, чаще, ближе, дольше. Чтоб не просто секс, а с горячим ласковым шёпотом на ухо, не таясь. Чтоб вечера совместные, спокойные, хоть в обнимку перед телевизором с тупейшим фильмом — плевать с Исаакиевского собора, каким! — лишь бы вместе, вдвоём, рядом. Чтоб за руку не бояться взять в любой момент, обнять, не пряча нежности, разъедавшей уже сердце кислотой из-за долгого замалчивания. Чтоб целовать не только жарко, со страстью, до слабины в ногах, а ещё и мягко, томно, лениво, трепетно: в губы, в щёки с этими прелестными ямочками, в сомкнутые, сонно прикрытые веки, в лоб целомудрено, вместо идиотских извинений, тысяч ненужных слов. Невесомо целовать руки с переплетениями выпуклых вен под кожей, изящные запястья, чуток прибитые костяшки по-мужски красивых пальцев. И шею, и плечи, и грудь, и всё остальное целовать тоже — всё, что и раньше позволяли, в целом, но уже иначе, по-другому, с новым смыслом, значением. Прикладываться губами, как к иконе — да-да, той самой народной иконе, коей для многих с недавних пор являлся Игорь, — с благоговением, заботой, благодарностью за прошлые годы вместе и чистой, искренней любовью. Такой не нужной никому, неправильной, невзаимной. Откуда взялась только на его, Артёма, быстро седеющую голову? Хотя, может, из-за неё и седел — всякое случается. Не проверить, не опровергнуть, не доказать. А думать можно было любую нелепицу, даже крайне невероятную. Особенно сейчас, лёжа рядом с Игорем, единственным человеком, которого на полном серьёзе готов был до конца жизни на руках носить, как тогда, после тяжелейшего матча со сборной Испании. Зачем вообще отпускал? Стоило подбросить поудобнее, вынудив ногами себя обхватить за талию, сжав бока до боли от того, что сухие сильные мышцы бёдер давили на тазовые кости, переместив туда весь вес целиком. Не держи его — удержится сам этими ногами своими, убийственно красивыми, натренированными, неповторимыми! Да так и унести его надо было с поля, обнимая, притискивая плотно горячим пахом к животу. Плевать на фото, на видео, на тучу компромата, который желтопрессники либо честно откопали бы потом, либо с потолка взяли бы, не заморачиваясь правдой. Просто не следовало Игоря отпускать, возвращать обратно на землю, на истоптанный, взрытый бутсами газон. Собственно, Артём прекрасно понимал, почему поступил иначе. Не из-за ругани, которая, однозначно, обрушилась бы ему грозой на голову уже дома, не из-за очередной ссоры, в которую бы она вылилась, не из-за холодной обиды на него, которую пришлось бы опять заглаживать. Там была совершенно другая причина. Когда он наконец добрался до Игоря через радостно безумствовавшую толпу товарищей по команде, мозги словно переклинило. Тело само потянулось к нему, родному, обнять, притиснуть, поздравить. А вместо этого, руки, не слушаясь, в воздух подбросили, высоко, под голубое — символично, что уж — московское небо над Лужниками. Привычно, отработанным движением схватили под любимую, упругую, как тот отбитый мяч, задницу, сжали без подтекста даже. И такая счастливая улыбка у Игоря на губах горела — не описать. Светлая, искренняя — аж всё лицо сияло, блестело ещё от пота из-за жары и отступившего напряжения, чуть посмуглевшее под летним солнцем, с выгоревшими на кончиках ровными ресницами. Артём едва не задохнулся тогда от эмоциональной перегрузки. Смешалось в кучу всё: радость от невероятной победы — их, лично их двоих победы, как бы эгоистично ни звучало! — гордость за своего — пусть кто попробует поспорить! — вратаря, протащившего команду в четвертьфинал, ранний страх перед следующим матчем и затопившая с головой нежность, хлеставшая через края. Но ничего из перечисленного не успело нормально оформиться в слова. Он держал единственного победителя-триумфатора в охапку, кричал глупое: "А! Да! Игорёк, ты смог! Сделал их! А-а-а!" Крик сменялся громогласным хохотом — связки напрочь сорвал, пока тужился многотысячную толпу переорать, — снова в крик, а с него — обратно в хохот. Ни грамма веса чужого не ощущал за внезапной лёгкостью в теле. Будто не бегал на поле недавно, будто хоть на секунду расслабился, сев на скамейку во втором тайме. Куда уж! Прыгал на месте, не в силах прижать жопу — ту самую, которая чувствительная очень — к пластиковому стулу в ряду десятка ему подобных, державшихся на толстой стальной рейке снизу. Вместо отдыха лишь сильнее извёлся, а остатки себя на вдохновительную речь для команды истратил. Отобрал у тренера священное право напутственного слова, высказав, вывалив разом гору, что на плечах лежала, давила, выхода искала. Игорю три слова сказать целый год уже язык не поворачивался — то ли смелости не хватало, то ли яиц, что вообще-то одно и то же, — а ребятам сказать повернулся: столько слов он, наверное, никогда в пару минут не умещал. Зато вот как раз Игорю, постоянно молчавшему, когда говорил Артём, и даже в тишине, наедине, в общей квартире — любой из двух, — хватило и смелости, и яиц в тот счастливый момент. — Я люблю тебя! — припечатал он уверенно, не особо-то даже громко, нарочно приблизив своё лицо к другому, смотревшему на него снизу вверх. Ладонями голову чужую мягко, ласково, тепло держал, взмокшие, слипшиеся волосы ворошил пальцами без перчаток — когда снять успел? — и прямо в сердце смотрел, глубоко, цепко, коснувшись кончиком носа покатого лба Артёма. В тот миг мир для Артёма перестал существовать. Рухнул оглушительной тишиной, рассыпался в знакомые прикосновения, схлопнулся до неожиданно зелёных глаз напротив, погас целиком вместе со слепившим июльским солнцем. У него собственное солнце имелось, которое он в руках держал, крепко, но бережно. Даже обжигался так же, потому что воздух вокруг него колыхался разогретым маревом — такой бешеный жар шёл от Игоря. Тот, возможно, сам не понял, что именно сказал, что сделал вообще с человеком, к которому доверчиво прижимался, удобно устроившись в прочном захвате. Но сказал ведь. А у него, человека этого, все слова из головы вылетели, критически, остро необходимые именно в конкретный момент. Артём застыл столбом, не в силах ни переварить, ни ответить. И колени предательски ослабели, подогнулись, просели. Руки, ещё секунду назад бывшие нерушимой опорой, стали расцепляться. Он и решил отпустить тогда Игоря, чтобы не уронить позорно или, ещё хуже, упасть вместе с ним на опалённую летней духотой траву. Переломались бы, чего доброго, оба — ему бы целой огромной страной потом могилу копали. Его-то, скандально известного форварда, воспитанника школы "Спартака", вечного изгоя российского футбола, Артёма Дзюбу, никто бы не пожалел. Подумаешь: травмировался — есть, кем заменить, нападающих в Сборной хватало. А вот за вратаря-героя, обладателя "Ноги Бога" — как раз той самой, что с дважды разорванными крестами — ему бы ещё сверху добротную пачку тумаков отсыпали. Он бы и сам себе отсыпал, честно и от души, если бы по собственной глупости, непредусмотрительности умудрился травмировать Игоря. Тот без посторонней помощи через боль играл с первого матча: оперированное давным-давно колено ныло, почти не переставая, без толковых причин, с начала сборов. Через ночь Артём просыпался от возни под боком, чтоб в следующую секунду вытряхивать чужую сумку на свободную кровать их общей комнаты, ища нужные лекарства (запомнил каждое ещё с первого инцидента в московской квартире). А потом до рассвета сидеть с его ногой на своём плече да гладить сустав-предатель, без мази уже — сухими ладонями, успокаивая незамысловатой лаской всех троих: себя, Игоря и левое Игорево колено. Поэтому ронять своего героя или просто резко на землю опускать он не стал бы ни при каких условиях. Так что аккуратно скатил его по себе, мягко поставил на ноги, успев уловить, как нереально зелёный взгляд потух в привычный карий, а улыбка сошла с лица, посмурневшего, опять сосредоточенно-строгого. В груди мерзко кольнуло. Словно предал самого близкого, дорогого, важного человека. Но тот, ни звука больше не обронив, поспешил отвернуться, спрятавшись подобным образом на открытом пространстве от остальных ликовавших товарищей. Отошёл на несколько шагов, бросив Артёма в полнейшей прострации, наедине с совестью, руки высоко над головой поднял, аплодируя, благодаря болельщиков, радостно оравших на трибунах, разве что не сыпавшихся с них через ограждения. Подбородок вздёрнул резко, как делал обычно, подобравшись к опасной грани нервного срыва, когда ресницы уже мокли, а реветь не хотелось: мужчины ведь не плачут, действительно — они ведь железные, и чувствовать по-настоящему сильно не могут, зато вот терпеть, видите ли, могут бесконечно. Ничего подобного. Мир, оказывается, не рухнувший ему на дурную голову, явился Артёму развернувшимся перед глазами длиннющим транспарантом "Играем за вас!" — и что-то вдруг перещёлкнуло на место в мозгах. Он замер, обнаружив себя направлявшимся к толпе коллег-футболистов, подволакивая свинцовые ноги. Остановился, прокрутив на повторе пару раз произошедшее, выбившее его из колеи, заозирался по сторонам, выискивая на внезапно огромном поле нужную голубую — опять же, символично совпало — форму. А, отыскав, круто развернулся обратно, к нему. Без чёткой цели или хотя бы мысли. Просто чувствовал, что нужно подойти, попытаться как-то ответить всё же, объясниться за идиотское поведение. Однако, когда лишь еле тронул ломко обозначенную под футболкой, прилипшей к коже, острую лопатку, резко передумал. Не время и не место было в чувствах разбираться. Много лишних глаз, ушей, камер. Атмосфера вообще неправильная, а единственный момент, который идеально подходил для подобного, Артём бездарно упустил. Для полного фиаско оставалось упустить ещё и Игоря, наверняка неправильно расценившего чужую реакцию на свои слова. — Давай дома поговорим, пожалуйста, Игорь, это важно, — произнёс он серьёзно, когда к нему машинально обернулись, ощутив зовущее прикосновение к спине. Совсем не это намеревался сказать, но, перебрав в разуме гору факторов, портивших всё, выдал только жалкую просьбу, звучавшую ещё хуже, чем недавнее растерянное молчание. Игорь вскользь пробежался по подошедшему отстранённым, незаинтересованным взглядом, промораживавшим до потрохов, и коротко кивнул, согласившись. Артём, чуть улыбнувшись ему, направился к ребятам, по-хорошему, по-доброму, безобидно балагурившим возле центрального круга зелёного поля. Зелёного, яркого, сочного, привычного до дрожи цвета азарта, сладости победы, горечи поражения, измотанности на бесконечных тренировках. Цвета камуфляжных штанов Игоря, в которых тот на пороге встретил неприлично раннего гостя одним пасмурным осенним утром, которые потом тем же утром перед ним без смущения снял, позволив впервые взять себя. Цвета его поразительных глаз ещё минуту назад, доверху залитых неподдельным, искрившимся, по-детски откровенным, неприкрытым счастьем. Тогда Артёму подумалось, что он совершенно неприлично и бездарно — не при детях будет сказано — всё проебал. В принципе, как показало ближайшее будущее, даже почти не ошибся. Почти. Дома они нормально поговорить не смогли. Предсказуемо, в целом, логично слишком, до раздражённого скрежета зубов. Игорь держался с ним недостижимой скалой среди арктических льдов. Бросал холодные, колючие взгляды, такие же фразы, да и сам весь был кругом холодный и колючий — не подступиться. Артём пытался то так, то сяк, обходными путями, как ненавидел, напрямки, как привык. Реакция оставалась неизменной, словно аксиома в законах математики. Но он до последнего не терял надежду, отчётливо помня услышанное тогда, на поле. И образ восхитительно счастливого Игоря, навечно отпечатавшийся в голове, выжженный ярким солнечным лучом на изнанке век, на сетчатке, высеченный острой травой на сердце нестираемым узором, тоже помнил. Умрёт — не забудет, а перед смертью обязательно до последнего вздоха будет заново его рассматривать, любоваться с широкой улыбкой на губах. Чтоб прямо с этой улыбкой и хоронили потом, а истинную её причину знал бы лишь один человек — непосредственно та самая причина. К сожалению или нет, ангельским терпением Артём не отличался. Поэтому, поплясав вокруг Игоря порядка получаса, сорвался. — Блядь, да какого хуя вообще, а? — спросил громко, всплеснув руками. Благо, стоял возле дверного проёма — проклятое какое-то место, в самом деле, отсюда почти все их скандалы начинались, — пнуть было нечего, хотя очень хотелось. Плевать, что босиком, что больно получится — желание от этого не уменьшалось. — Кто так, сука, делает? Сперва в любви мне в чистом поле, блядь, признался, а теперь молчишь как партизан! Ох, зря он это ляпнул. Не подумал, не попытался проанализировать, не заморочился с нормальной формулировкой — вывалил, как в голове мелькнуло, прямо в лоб. Судя по реакции, последнюю фразу восприняли больнее пощёчины по самолюбию. Игорь аж вытянулся в струнку по-военному, по-армейски, злой, без того перенервничавший из-за кучи причин: гиперответственный — домашний! — Чемпионат мира, капитанская повязка поверх, практически насильно ему впихнутая, мифически неодолимая "Красная Фурия" — "Как приручить дракона" отдыхает, — ненавистная серия пенальти, выстоенная до исторической победы, и, в довершение, пытавшееся развалиться к чертям колено, не болевшее, наверное, исключительно под чем-то вроде транквилизаторов, позволявших бедолаге хоть немного поспать. А главное, ни разу же ни словом, ни жестом не пожаловался ни единому человеку. Не спрашивал ведь только ленивый. Врачи постоянно сидели у него на ушах, по кругу гоняя без них прекрасно известные предупреждения, рекомендации, симптомы, намекавшие почаще отдыхать. Раздражали больше, чем помогали. Тренер, коллега отчасти по вратарской позиции, не отставал от своего штаба, интересовался, не беспокоило ли что — да всё беспокоило, начиная с Вас и заканчивая пресловутыми крестами! — не перенапрягался ли где-то ещё, помимо командных тренировок — одни эти тренировки чего стоили, позвольте сказать, а секс перед сном напряжением не считался уже года три, особенно когда только он и удерживал иногда от линчевания половины состава Сборной, — не требовался ли дополнительный отдых. Игорь максимально правдоподобно, на жалких ошмётках терпения улыбался, мол, не о чем волноваться, всё в полном порядке и под контролем. Эдакое красиво завуалированное: "А не пойти бы тебе, старый гондон, к хуям, пока я всех туда не послал вместе с капитанской повязкой и не съебался домой на пару с Дзюбой? И мне глубоко до пизды, кем вы тут будете дыры затыкать и мячики ловить — хоть сам в раму становись! Так что либо кончай трахать мне мозги, либо ебись оно всё конём, но только без меня". Ничего на самом деле под контролем не было. Разве что Игорь — под Артёмовским. Круглосуточно, как продуктовый супермаркет, без перерывов и выходных. Парни, вызванные в состав, даже шутили, что у команды появилось сразу два капитана. Сами капитаны молча отмахивались, без видимой злости или неприязни. Не отрицали, не подтверждали — тащили мелкую дополнительную тележку вдобавок к огромной телеге наваленного накануне. Наваленного, правда, на одного, но второй попросту не мог позволить ему тянуть эту непомерную ношу самому. Колено же всё-таки слабое, как ни храбрись, как ни убеждай в обратном. На тех последних их совместных сборах Артём ни на шаг не отходил от Игоря. Неотступно держался поблизости, приглядывал, даже на серьёзных щах в воротах его заменял, когда становилось совсем невмоготу. Для других они отшучивались, мол, пусть нападающий для разнообразия половит мячики, а не попинает, раз хочется — не жалко — чем бы дитя ни тешилось. Вечерами в подобные дни за запертой дверью их общей комнаты творился настоящий Ад. Игорь лежал с двумя подушками на лице, чтоб не громко материться, перепугав всех вокруг, пока Артём занимался его суставом. Мазал, гладил, поил соседа таблетками, глотавшимися горстями — привыкание никто не отменял, — уколы ставил, успев за годы набить руку. Заботился, как мог, берёг, как умел. Словом, старался от чистого сердца помочь, поддержать, подлечить. Выкладывался днём на поле с командой, а вечерами — в постели с партнёром, причём, отнюдь не часто именно в приятном смысле. Чаще — возился с коленом, не дававшим продыху ни одному, ни второму. Безусловно, лекарства помогали, выполняли свою функцию, но уменьшали лишь симптомы — причина оставалась. Игорь каждую ночь обещал слетать в Германию на осмотр в первые же свободные выходные, а наутро шёл на тренировку, вставал в ворота и последние жилы из себя тянул, давая фору более молодым запасным голкиперам. Прыгал, падал, вскакивал обратно, словно сплошь из пружин был сделан, а не из мяса с костями. — Я не только основной вратарь — я капитан, — объяснял он зачем-то понимавшему такие вещи без лишних слов Артёму. — На мне одном буквально вся эта орава держится — школота, считай, сплошная, хоть и талантливые. Но если я как старший буду не в форме, дам слабину — они волноваться начнут. Пойдут ошибки глупые, лишние нервы, мне как капитану, в том числе. В гробу я такую хуйню видал, серьёзно. Я лучше промолчу и потерплю немного, зато остальные спокойны будут: за себя, за меня и за мои ворота. — За себя и за Сашку, ага, — серо фыркал собеседник, сидя по обычаю с левой стороны, чтобы никто из проходивших мимо ненароком больное колено не задел. Даже если никого поблизости на километры не предвиделось — привык уже, что поделать. — Вот именно: за себя и за Сашку, — строго кивал Игорь, словно ответственный ещё и за это обещание, хотя вообще к нему никакого отношения не имел. Словно того Эвереста ответственности, который на него уже навалили, не хватало. "Рвусь из сил и из всех сухожилий", — Высоцкий явно про этого несгибаемого человека писал. Артём тоже старался не меньше. Взял на себя общение с командой, отчасти — с тренерским и медицинским штабом. Некоторые особо смелые — в основном молодняк, за исключением Саши Головина, кстати, ревностно охранявшего их секрет, как обещал, — шутили про "весёлый хвостик сурового капитана". Не догадывались даже, что этот "хвостик" по сотне раз на дню спасал их задницы от праведного гнева капитана. Злой Игорь — это одно дело; Игорь, у которого что-то болит — другое; а злой Игорь, у которого что-то болит — гремучая, взрывоопасная смесь, прям-таки бомба замедленного действия, граната без чеки, чья скоба держалась в надёжных руках Артёма. Тот внимательно следил, чтобы никому не досталось вдруг порции моральных оплеух просто так, без должной причины. Ведь прилететь могло не только словами, но и кулаком, и мячом. Вратарь, по общему мнению, в силу позиции, не особо должен был уметь играть ногами, но этот конкретный мог заткнуть за пояс многих полевых игроков, что в отборе, что в прорывном дриблинге. Даже дальние скидки с линии штрафной исполнял точно по адресу, далеко и красиво. Почему только сам ещё голы оттуда забивать не начал — загадка. Поэтому, если кто-то рисковал нарваться на взбучку, когда тяжёлый снаряд лежал рядом с взвинченным Игорем или — не дай бог! — у него в ладонях — вероятность получить травму увеличивалась втрое. Бить руками в перчатках он не любил: эффект смазывался. А вот зарядить оппоненту мячом с добротного пинка или душевного плечевого замаха прицельно промеж глаз — с удовольствием. Часто, замечая, насколько близко подбирался их внешне спокойный капитан к пределу самоконтроля, вездесущий "хвостик" сознательно провоцировал его, принимая удар на себя, чтобы немного спустить пар. Правда, нарываться на вооружённого Игоря с голыми руками было порой откровенно страшно. Приходилось рисковать, чтобы не досталось другим. К тому же, видя знакомое лицо напротив, тот чудом сдерживал примерно половину набравшейся злости. Просто повышал голос, перебивая даже разговоры на противоположной половине поля. Матерился забористо, со всей дури вбивал мяч в землю (несчастный подпрыгивал в воздух метров на семь или десять, отлетая в сторону) и выдыхал, гордо удаляясь в свои ворота с чувством выполненного долга. Не убил никого, на больничную койку не отправил, не обидел — это главное. Словом, партнёр служил ему, ко всему прочему, персональным, неплохо налаженным громоотводом. До того дня, когда они победили Испанию, и Артём на взводе сказал то, что сказал. Зато реакции добился, как хотел, как пытался последние злополучные полчаса. У Игоря на лице было написано крупными буквами направление, куда стоило собеседнику засунуть своё мнение вместе с тем, как оно прозвучало, и им самим заодно. Цветисто ругаться, выстраивая хитрые многоэтажные формулировки, он умел лучше всех. По крайней мере, на памяти Артёма никто так же легко не вертел привычными словами, порой превращая нецензурную брань едва ли не в произведение искусства. Впрочем, когда не только словами, но и людьми вертеть приходилось — научиться можно было бы и не такому. Собираясь выдать вслух всё, что кололо на языке, Игорь открыл рот, набрав побольше воздуха, и... захлопнул его обратно, ничего не сказав, шумно выдохнув носом. Сдержался, проглотил проснувшуюся злобу, не сорвавшись, хотя стоял буквально в шаге от этого. Воистину стена, железобетонная, непробиваемая, а не человек. — Можешь забыть то, что услышал, — холодно обронил он, стоя полубоком к собеседнику, повернув лишь голову, чтобы смотреть прямо ему в глаза. И мурашки по спине от такого его взгляда бежали. Тусклого, тёмного, безразличного. Даже искорка ярости, мелькнувшая в них недавно, не разгорелась в полноценный пожар — потухла безвозвратно, показавшись безликим отражением электрического света из окна. Артём нахмурился, сложив руки на груди в немом протесте. Он не собирался забывать то, что услышал на поле, кто бы и как ни просил. — Я был на эмоциях и ляпнул хуйню, а ты прицепился к ней, как будто это что-то важное, — пожал плечами Игорь, всё-таки отвернувшись, посмотрев в окно, напротив которого стоял. Упёр ладони в бока, глубоко вздохнув, переступил на правую ногу, постаравшись расслабить левое колено. Медленно поднял одну руку к лицу, сжав переносицу пальцами. Приглядевшись, Артём чуть не треснулся лбом об косяк, возле которого стоял. Дурак, в самом деле. Не время и не место было не только на поле после матча: оно тянулось ещё не известно на сколько вперёд — до окончания Чемпионата. Игорь ни на секунду не позволил себе лишнего отдыха: тренировки, тактики, схемы, изучение чужих форвардов, пенальтистов, постоянные разговоры с людьми, которым приходилось всё разжёвывать до деталей, объяснять свою точку зрения, в чём-то убеждать. За советами к нему приходили чаще, чем к врачам за таблетками. В основном, конечно, товарищи по команде, младшие — как к более опытному, старшие — как к равному. Однако сути это не меняло. Напряжение копилось в огромных количествах, давило морально, не имея выхода, выплеска. Даже сейчас, практически сорвавшись, Игорь промолчал. Поймал заготовленные слова, захлопнув рот, и с усилием затолкал их обратно в глотку, не поморщившись. Вроде бы ничего необычного: железная воля, бетонный самоконтроль — всё это было прочной основой того железобетонного Игоря Акинфеева, которого знал каждый: настоящей стены как в воротах, так и в жизни. Если бы не одно "но": колено. Он пытался расслабить сустав, полностью оперевшись на другую ногу, однако тот просто не сгибался. Мелко, нервно дрожал, натянутый струной, выдавая истинное эмоциональное состояние этого несокрушимого на вид человека. Всё-таки человека, из плоти и крови. Человека, который устал, вымотался, истощился, отдал всё, что имел внутри, до жалких последков, исчерпался до дна на дневной игре с Испанией. На чём держался до сих пор — загадка. А тут ещё Артём со своими допросами прилип как банный лист. Окончательно довёл, не подумав, не вспомнив об Эвересте, давившем на широкие выносливые плечи Игоря. Эвересте, который лично помогал ему тащить несколько недель. Захотелось извиниться, взять назад те слова, что слетели с языка, не посоветовавшись с разумом, но теперь, как назло, нужных фраз не подбиралось. — Слушай, Игорь, ты это... не злись, ладно? — Прозвучало отвратительно и жалко — Артёму аж самому противно стало. — Я не злюсь, — сухо ответили ему, не шевельнувшись. — Я просто устал. Пиздецки устал, если честно. А тут ещё ты слона из мухи раздуваешь. — Игорь, помедлив, обернулся к собеседнику всем корпусом, мягко крутанувшись на правой ноге, другую просто протащив по полу следом. Убрал кисть от лица, наладив зрительный контакт. — Подумаешь: ляпнул глупость. Мало ли что я говорю в такие моменты. Ты слушай меня больше, когда вот так несёт, и мозги отключаются. Такого можно наслушаться — за сто лет не переваришь. Поэтому просто забудь, ладно? — он еле заметно улыбнулся краешком рта, снова глянув в окно. Там кричали, нескладно пели гимн, спорили, смеялись, опять кричали, запускали салюты — двойные стеклопакеты не глушили и половины. Народ праздновал историческую победу, гремел бутылками, счастливо разбивал их об асфальт, а победитель, непосредственный виновник массовых гуляний замер молча посреди комнаты, немного потерянный, ни капли не радостный, казалось, расстроенный даже. Какой-то пришибленный, придавленный, почти разбитый. Словно не он несколько часов назад совершил буквально подвиг, которого от него не ожидали, хоть и втайне надеялись на лучшее. Все силы этот подвиг вытащил. Тянуло подойти к Игорю, такому одинокому среди широкого куска пустого пространства, подхватить, поддержать, чтоб не сломался вдруг совсем, не сдулся, не сдался — дотерпел до финала творившегося безумия, чем бы оно ни завершилось в итоге. Но вокруг него словно выросла стена, не видимая глазу, однако вполне ощутимая, мешавшая Артёму даже сдвинуться с места. Как и закравшиеся в душу сомнения: врал или нет? Сейчас или там, на поле? Ведь действительно злополучное признание могло оказаться обычной случайностью. Момент-то был весьма нестандартный, непривычный — у них ничего подобного прежде не происходило. Не затапливали эмоции, мешая дышать и думать, не переполняло счастье, отключив самоконтроль. Они действовали, говорили на сплошном адреналине, машинально, интуитивно. Правда, означало ли это, что Игорь сказал то, чего в реальности не чувствовал? Или как раз наоборот? С другой стороны, от прямого вопроса он ушёл. Не наорал, не врезал — ушёл в глухое отрицание, отказавшись продолжать неугодную тему. Вообще Артёму зачастую удавалось раскусить этот крепкий орешек, заглянуть под скорлупу повседневного образа-маски, различить за удобной ширмой настоящее, что действительно было на сердце у товарища, соседа, друга, партнёра не только в постели, но и давно уже по жизни. Теперь не удавалось, как ни старался, как ни присматривался. Ничего, кроме маски, он не различал. От него нарочно, продуманно, качественно прятались, сознательно не подпуская ближе необходимого. То ли обидеть не хотели неудачной шуткой на поле, то ли не хотели признавать её правдивость. Возможно, Артём вовсе выдумал себе это. Потому что не вязалось услышанное им с привычным, знакомым Игорем. Зато маска его с ним вязалась отлично. Лежала на лице, будто стеклянная, не заметная на первый взгляд, но абсолютно непроницаемая. Её тянуло разбить, раскрошить — не жалко даже, если вместе с лицом. Они всё равно уже практически срослись намертво — без потерь не отодрать. Было жизненно необходимо взглянуть в родные карие глаза под этой маской, насильно вытащив нужный ответ. Нужный и важный конкретно сейчас, буквально немедленно, чтобы получилось понять, как реагировать. Корить себя за неозвученную взаимность чужих чувств или же, наоборот, радоваться оставленной недосказанности, потому что никаких чувств на деле не было в помине. — Всё нормально, правда, — опять заговорил Игорь, медленно, заметно прихрамывая, направившись в сторону собеседника. — Я тогда вообще не соображал нихуя, а ты просто неправильно понял всё — делов-то. Нахуй в проблему это превращать? Просто забудем и давай отпразднуем, что ли? А то там, вон, все убуханные уже, а я, виновник торжества, трезвый до сих пор. — Да уж, непорядок прям, — натянуто усмехнулся Артём, отложив решение нынешней ситуации на потом. Некрасиво было с его стороны как минимум портить праздник другу. До истины можно было докопаться и в другой раз: через неделю, месяц, год. На сколько-нибудь терпения пока хватит. — Я в душ только схожу, — напоследок сказал Игорь, поравнявшись с собеседником. Положил ладонь ему на грудь, в самый центр — и предательское сердце под рёбрами замерло на секунду, потянулось к прикосновению, словно кусок металла к сильному магниту. Артём даже вздохнуть забыл, встретившись глазами с тем, кому до сих пор не нашёл смелости признаться, не до конца веря в возможность взаимности. — Мы ведь договаривались давно ещё — помнишь? — только секс, не больше, — добавил Игорь как-то холодно на контрасте с тёплой улыбкой, вымученной, выстраданной, затёртой. — Ничего не изменилось, — закончил уверенно, когда Артём кивнул в подтверждение чужих слов. Безусловно, он помнил. Только вот, в отличие от себя трёхлетней давности, сейчас хотел немного другого, немного иначе. Не просто секс с редкими встречами и периодическими взаимными срывами друг на друга, а чтобы ближе, искреннее, чтобы душа в душу. А ему лишь мгновение назад опять напомнили его место, разбив остатки глупой надежды. Почему-то не нашлось сил спорить, возмущаться, гнуть дальше свою линию. Игорь ушёл, по-прежнему сильно припадая на больную ногу, оставив, выплавив буквально отпечаток тёплой ладони на чужой груди. Артём, не сдвинувшись, машинально приложил туда собственную, словно пытался продлить это ощущение. На деле же — осознавал, насколько привык, привязался, прикипел к единственному человеку, которому толком не был, наверное, нужен. Совсем ручной стал, домашний, дрессированный. Не дракон, не лев даже — обычный кот, до последнего крививший морду от серьёзных связей, упрямо закопавшийся в показушной независимости. Вроде самостоятельный на вид, а в глубине, под слоями наигранного, влюбчивый, благодарный, ласковый и на ласку в ответ жутко падкий. Слишком долго живший в клетке вынужденного одиночества, чтобы теперь добровольно отказаться от свободы рядом с кем-то, без кого пару дней-то выдерживал с трудом. Постоянно первый писал или звонил — на расстоянии, которое их часто разделяло, ему было невыносимо. Хоть бы голос родной услышать, хоть бы раз в эти пресловутые пару дней, иначе не вытягивал уже. Поначалу значения не придавал, мол, скучал просто, ничего необычного — все люди скучали. А когда понял, что набирал его чаще, чем Кристину, чтоб про детей у неё спросить, поговорить с пацанами, если те не спали — осознал, как непоправимо увяз в нём. Как глубоко, в самую суть, тот успел влезть. Вытаскивать оказалось поздно и бесполезно. "Как приручить дракона" точно отдыхало, когда за дело брался Игорь — не удивительно, что какая-то "Красная Фурия" ему уступила. Тем же вечером — вернее, ночью уже — Артём в очередной раз убедился, что пьяный Игорь — это нескончаемая прорва откровений. Когда он набирался до определённой точки, его прорывало. Наружу вылезали все заботливо накопленные, залежавшиеся за долгие годы переживания, страхи, комплексы. Рассказы выходили в основном хаотичные, непоследовательные, без нормальной хронологии, но пугающе подробные. Складывалось впечатление, что из этой головы ничего не пропадало бесследно, словно память была бездонной, хранила каждый прожитый день до деталей, которые Игорь нехотя выкладывал своему единственному слушателю, словно опасался настолько открываться кому-то или попросту не умел открываться вообще. Иногда, вспоминая что-то особенно тяжёлое, он плакал, тихо, без всхлипов, незаметно практически. Только слезившиеся глаза вытирал ладонями, отчего кожа вокруг них краснела, раздражённая, да приговаривал: "Не обращай внимания. Хуйня это всё. Сейчас я успокоюсь. Всё нормально". Артём не спорил, кивал молча и старался не смотреть на разоткровенничавшегося собеседника, чтобы не смущать лишний раз чересчур пристальным, внимательным взглядом. Для них обоих подобные разговоры имели особое значение. Один постепенно освобождался от многолетнего груза, облегчая душу, а второй лучше узнавал человека, с которым общался, спал, практически жил и искренне намеревался остаться в будущем насовсем. В которого умудрился влюбиться, как последний идиот. Единственным минусом пьяного Игоря было его упрямое нежелание ложиться спать. Обычно не пивший алкоголя крепче пива, он имел поразительную устойчивость к высокоградусным напиткам. Мог в одного прикончить бутылку виски и сохранить приемлемую ясность рассудка. Со второй его забирало уже лучше, развязывался язык, речь становилась менее систематизированной. Некоторые рассказы часто повторялись, мысли замыкались в круг, озвучиваемые раз за разом одинаково, лишь обрастая понемногу новыми подробностями. Перебить или остановить Игоря, который решил поговорить, было совершенно невозможно. Артём иногда пытался, начиная клевать носом уже под утро в обнимку с недопитым стаканом, звал соседа перебраться в кровать, пойти отдыхать, но тот упирался рогом, наплевав на чужую усталость. У него самого энергии словно только прибавлялось прямо пропорционально тому, как в организме прибавлялось выпивки. И одного его на кухне бросить не получалось: с высоким болевым порогом, лёгким головокружением и полным безразличием к себе он мог случайно ударить колено или плечо или ещё как-нибудь травмироваться по мелочи, даже не заметив этого. Безусловно, обычно Игорь старался аккуратно передвигаться по квартире в подобные вечера, придерживался за стены, мебель, отмахиваясь от помощи соседа, потому что: "В порядке я, отъебись!" — но ничто не мешало за него волноваться. Чисто по-человечески, по-дружески даже волноваться, ведь наутро именно Артёму пришлось бы искать, чем успокоить собственную совесть и намазать чужие свежие синяки. Не помогали ни мягкие просьбы, ни жёсткие требования. В итоге заканчивали подобные посиделки они лишь в двух случаях: либо нажравшись до отключки, либо переспав. Наутро Игорь напрочь отказывался вылезать из-под одеяла целый день до наступления вечера. Лежал, крутился с боку на бок, ворчал в ответ на беззлобные поддёвки со стороны, прогуливаясь только до туалета, по пути придерживая голову, готовую то ли отвалиться, то ли треснуть пополам изнутри. Никакие таблетки больного не брали, да он и пить-то их отказывался, чтоб окончательно печень не добивать. В организме без того их побывало за всю жизнь столько, что на половину столицы хватило бы, наверное. Таблетки от боли, таблетки от спазмов, таблетки от внутренних воспалений, послеоперационные антибиотики, таблетки от нервов, таблетки от простуды, снова антибиотики, таблетки для сна, таблетки для профилактики, таблетки для усиления эффекта других таблеток, таблетки для замедления привыкания к таблеткам — ужас, в общем, иначе не сказать. Из бесконечного круговорота лекарств неплохо вытаскивал алкоголь, с некоторыми из них вообще не сочетавшийся. Игорю было откровенно плевать: ещё больше навредить ему не могло уже ничто. Протравленный насквозь разномастными медикаментами, изредка дезинфецируемый выпивкой, он съедал на завтрак суточную порцию витаминок в капсулах и мысленно прикидывал, сколько ещё сумеет протянуть в подобном режиме. Конечно же, с учётом ежедневных тренировок на износ, бесконечных психологических перегрузок, друг за другом шедших матчей, регулярных — раз-два в неделю точно — перелётов туда-сюда по стране и за её границы. Выходило не очень-то обнадёживающе. Так что в сравнении со стандартными буднями спортсмена какое-то жалкое похмелье являлось меньшей из его проблем. Последние годы оно, правда, протекало тяжелее, чем раньше, порой отпуская лишь к новому утру, иными словами, через сутки. С другой стороны, Игорь сам понимал: возраст был уже не тот — ему всё-таки тридцать два весной стукнуло, а не семнадцать, — организм поизносился изрядно из-за всего вышеперечисленного, заставляя чувствовать себя стариком, древней развалюхой, продолжавшей держаться исключительно на природном упрямстве. Однако эти ощущения испарялись вместе с похмельем и выговоренными накануне проблемами — аж дышать становилось легче. Словно действительно гора с плеч сваливалась, и находились силы их расправить по новой, чтобы продолжать идти вперёд, двигаться, тренироваться, нервничать, играть, глотать надоевшие таблетки — жить. Как белка в колесе, ей-богу. Но ему такое колесо даже нравилось, привычное, весёлое, по крайней мере, теперь, с появлением рядом Артёма — точно нравилось. Как минимум выходные обрели некоторый дополнительный смысл в виде их совместных вечеров. В постели, на диване за просмотром телевизора, на кухне с пивом — не важно, главное, не в одиночестве, как часто случалось когда-то давно. Игорь поразительно быстро привык к чужому присутствию, обществу, теплу — и оно незаметно вдруг перестало быть именно чужим, став родным, даже необходимым. Заодно нашёлся наконец человек, с которым он мог поделиться всем, что набралось, накипело, наболело за целую жизнь до. А от такого не отказывались обычно добровольно, не выгоняли на ночь глядя за порог. Вот и не получилось ни отказаться, ни выгнать. Поздновато, но ещё вовремя к Игорю пришло понимание собственных чувств к Артёму. Значит, тогда, на поле, не просто ляпнул сгоряча, на эмоциях, а выразил то, что действительно пряталось где-то глубоко в сердце. Даже от него пряталось до поры до времени. Зрело постепенно, крепло, вливалось в вены, исподволь меняя некоторые привычки, смягчая бараний характер до приемлемо-уступчивого, хоть всё равно упрямого, вытаскивая из недр души ту самую чёртову склонность к уюту, спокойствию, поддержке со стороны. Именно Артём своими поступками, словами, поведением доказал, что не страшно порой положиться на кого-то другого, поверить, довериться. А как раз с доверием у Игоря всегда дела обстояли не очень. Но и это "не очень" с годами притупилось, оттаяло, поддалось ненастойчивым, осторожным уговорам, сдалось в надёжные руки. Люди не менялись? Чёрта с два. Надо было просто захотеть, найти причину, ради чего или ради кого — и всё становилось возможно. Колено-то, левое, нывшее, надоевшее, которое от лёгких-то прикосновений интуитивно уйти старалось постоянно, не дёрнулось даже — какие ещё требовались доказательства красноречивее? После памятного матча с Испанией они оба: Артём с Игорем — немного закрылись каждый в себе. Думали, анализировали, подгоняли друг под друга факты, складывали полную картину из разрозненных моментов, как мозаику, идеально сошедшуюся в один вывод: попались всё-таки, влипли по уши. Вывод, которым никто из них с другим до сих пор не поделился. И теперь, лёжа рядом в постели, уставшие, вымотанные, затраханные в самом лучшем смысле этого слова, гоняли по кругу идентичные мысли. Перевернувшись с живота на бок, Игорь подлез под тяжёлую, расслабленную руку Артёма, обняв его поперёк уже равномерно вздымавшейся груди, чтоб рёбра не передавливать, да ногу — левую — устроив поверх его бедра. Без лишних слов, объяснений, которых не было в голове, но крайне показательно. Давно уже между ними имел место не просто секс без обязательств. Это глупое понятие не подразумевало под собой Артёмову заботу о некогда травмированном суставе партнёра, Игореву ответную заботу, такую же искреннюю, неприкрытую, о его периодически прихватывавшей, отбитой регулярными падениями спине, в частности пояснице, однажды опасно надорванной. Не подразумевало оно и совместных домашних вечеров перед экраном за просмотром всего подряд, играми в приставку, нарочно купленную в подарок, собственно подарков тоже не подразумевало вообще-то. Но всё это было между ними: и забота, и беспокойство, и подарки, и извинения, и, конечно же, вот такая горячая, неповторимая, вышибавшая дух напрочь физическая близость. Чувственная, интимная, она случалась разная: то нежная, то грубая, то страстная — по настроению. Удачно, что настроение обычно совпадало или подстраивалось одно под другое — не понять толком. Артём инстинктивно обнял Игоря в ответ, сильнее притиснув к себе, дальней рукой задумчиво погладив вверенное однажды и надолго его заботе колено. Помедлил малость, осмысливая, раскладывая по полочкам каждый разговор, произошедший за минувшие годы, каждую ссору, каждое примирение, каждый момент вместе. Расставил по очереди озвучиваемые ему метаморфозы чужого к себе отношения от: "Мне похуй, Дзюба", — через: "Мне так-то не насрать на того, с кем я сплю", — до: "Мне, блядь, совсем не похуй, Артём!" — и заветного: "Я люблю тебя!" — посреди забитых под завязку Лужников. А потом, управившись за минуту с наведением порядка, повернул голову влево, зарывшись носом в короткие жёсткие волосы, неотступно пахнувшие просочившимся уже под кожу, привычным, родным одеколоном, нежно поцеловал взмокшую макушку и, наконец-так собрав яйца в кучу, выдал уверенным ровным шёпотом то, что не смог на стадионе: — Я тебя тоже. И не нужны им были лишние слова или объяснения. Вместо ответа Игорь лишь придвинулся ещё ближе, чуть больше согнув ногу на горячем бедре партнёра, чтобы еле ощутимо касаться его паха, откровенно подставив колено под неторопливые приятные ласки. Притёрся виском возле Артёмовой ключицы, прикрыв глаза, всё-таки отозвавшись после короткой паузы: — Да, — с тёплым придыханием, мягко, болезненно-нежно ткнувшись губами в едва горчившую от парфюма мощную шею. — Я знаю. И видит бог, за такую реакцию, за такой момент, за такого человека, в конце концов, Артём бы не только горы сдвинул или все подряд звёзды с неба посрывал, но и душу дьяволу продать не побоялся. Потому что чувствовал себя сейчас самым счастливым дураком в целом мире, несмотря на вчерашний уже проигрыш хорватам, после которого снова зачем-то поднял злополучную тему со случайным признанием, дожал, додавил, получил этот самый скандал с выбрасыванием своих вещей из шкафа, глупой дракой, разбитыми губой, бровью и стаканом и с этим восхитительным примирением. Потому что теперь чувствовал себя искренне нужным и важным просто так, а не за какие-то заслуги. Потому что рядом податливый и до нывшего сердца уже родной лежал Игорь. Его и только его — ничей больше. С нынешнего момента и навсегда — Артём пообещал это себе, не побоявшись вечно стопоривших обязательств. Никому он своего единственного мужчину не отдаст. И не отпустит впредь — действительно на руках будет носить, чтоб колено бедное не перенапрягалось, даже если за наглость опять по уже подбитому лицу получит. Ведь Игорь Акинфеев — это всё-таки такая порой сука, чересчур гордая, самодостаточная, упрямая, принципиальная, что убить охота, но тем не менее, несмотря ни на что, он был, есть и останется для Артёма Дзюбы — тоже, к слову, редкостного козла по жизни — самым лучшим, неповторимым, незаменимым, до ломоты в груди любимым человеком. Главное, отныне они оба точно знали, что это полностью взаимно. А такое — настоящее, наконец-то впервые действительно настоящее в их полной беспросветного вранья жизни — никакими словами ни на одном языке мира не выразить.