running is a victory

If you say we're losing watch out we're taking the crown, thumbs go up all the way, no sign of slowing down. If you think we're exited I cannot tell you how much ‘cause life's a heartbeat away and we're never losing touch ‘cause all those years of rocking hard have taught us how to rise and how to fall. We're standing tall [1].

Если вкратце, то всё начинается с того, что Бакуго ломает свою гитару о хребет Каминари, когда тот неудачно шутит и отворачивается. В оправдание самого Бакуго: шутка была дерьмовее причёски Киришимы и как будто тупой светловолосый придурок не знает, чем может закончиться любая словесная стычка с Катсуки. Поэтому у Денки сейчас сотряс, а у Бакуго — в щепки разъёбанная гитара, только гриф и остался относительно целым. Хорошо, что тур они закончили играть за два дня до этого и собираются только ради тренировки. Тодороки по этому поводу молчит, только слишком говоряще смотрит на него взглядом «ты-дебил-просто-бешеная-псина-и-таких-надо-отстреливать»; долбаная половинчатая королева драмы до сих пор ходит с похоронным ебальником из-за расставания со своим парнем. Вроде бы зовут его Инаса, но Бакуго не уверен: у него память на имена хуёвее всего в этом мире, исключая, ясен пень, только шутки Каминари. Того Инасу он видит рядом с Тодороки ровно единожды и сразу понимает, что эта трагикомедия продлится не долго, потому что первый слишком прямой, как рельса, а у второго маниакальная привычка контролировать своих пассий вне зависимости от пола или рода занятий. К половинчатому у него нет ни жалости из-за этого, ни даже презрения. Единственное — он уважает его талант к созданию музыки и текстов. Вот где он точно грёбаный идеал. А ещё Тодороки так виртуозно обсирает своего папашу, так завораживающе плюётся в его сторону ядом и чуть ли не ссыт кипятком от одного упоминания имени, что Бакуго уважает его ещё и за этого — приятным бонусом. Короче, проблема с гитарой. И Катсуки вообще не шарит, где можно раздобыть новую. Положение, как и всегда, спасает Киришима: он теребит один из браслетов на руке несколько секунд, по-идиотски закусив верхнюю губу и выпятив при этом нижнюю челюсть с акульими зубами, и честно заявляет: — Ну и мудак ты, Бакуго. В этом городе есть только один нормальный магаз, где гитары продают. Но влетит в копеечку, потому что чуваки там шпарят ручную работу из каких-то суперклёвых пород дерева, можно заодно и дизайн крутой подогнать, если бабосы есть. Что-то щёлкает в голове Бакуго. Можно выбрать самому цвет. Щёлк-щёлк-щёлк. — Заебись! — рявкает он, от души хлопая Киришиму по спине; тот со свистом выдыхает воздух из лёгких и орёт что-то о сломанном позвоночнике, но Катсуки его не слушает. У него есть охеренная идея для мега вау шоу и никто в этом сучьем мире его не остановит. По дороге Эйджиро распинается о том, что тот магазинчик крутой из-за какой-то особой редкой техники обработки древесины, которую мастера передают из поколения в поколение; Тодороки слушает вроде бы внимательно, но его стеклянные глаза бездумно рассматривают сменяющие друг друга пейзажи за стеклом с заднего пассажирского сидения; сам Бакуго, разумеется, на водительском, потому что доверить свою жопу этим двум бездарям автоматом значит угробить себя в автокатастрофе. Королева драмы даже задаёт какие-то вопросы, но Катсуки-то знает, что половинчатый ест поедом себя изнутри из-за болезненного разрыва, прокручивая в голове возможные сценарии. Этого Бакуго не понимает. Вот нахуя держать рядом с собой человека как самый ублюдочный диктатор на этой планете? Этому двумордому явно нужна жёсткая рука на загривке и ошейник с элетрошокером на шее, чтобы не рыпался и не вякал почём зря. Или какая-нибудь хитрожопая мразь с даром к кооптации (да, Бакуго знает умные слова, свали в закат, Киришима, пока я не разбил твой нос о бардачок, я слышу твои блядские неуместные комментарии; а ты, Тодороки, закрой хавальник и не вздыхай через каждые две секунды так, будто бы это конец света). Когда-то давно он знал одного типчика, у которого для такого были все задатки, только не виделись они уже больше пятнадцати лет, хер знает, где носит жизнь того стрёмного пацана. — Бакуго, а что у тебя за идея? Скажи хоть нам, — ноет Эйджиро, жестами прося Тодороки передать с заднего сидения пачку чипсов, которая даже не принадлежит ему. Бакуго недовольно орёт на него за это, обещая при остановке отгрызть суке все пальцы и насладиться вкусом особо острого перца, но Киришима привычно пропускает всё мимо ушей. — Опять какая-то херня тебе в башку прилетела? Очередная идея фикс? Тормози тут, а то там рядом парковка вечно забита. Катсуки бьёт по педалям так резко, что шины дымятся и неприятно скрипят характерным звуком, а Тодороки сзади недовольно шипит не хуже этих самых колёс из-за того, что носом влетает в переднее сидение. За это он пинает Бакуго по спинке и с грохотом закрывает за собой дверцу при выходе. Ёбаная королева драмы, как он и говорил ранее. На миг Катсуки подвисает: а какое у Тодороки имя? Он как-то ни разу не поинтересовался за всё то время, пока они были в одной банде, а спрашивать сейчас — верх ненужных пиздостраданий, лучше Бакуго привычно на это забьёт. Что он и делает, выползая последним из своей машины и ставя её на сигнализацию; она дважды мигает ему фарами, подтверждая, что всё окей — и только потом Бакуго огрызается на половинчатого за то, что он дерьмово обходится с чужим имуществом. — А ты хуёво относишься к своему, — прозрачно намекает ему Тодороки на гитару, которую он разнёс в хлам не далее чем полчаса назад. Он растерянно хлопает себя по карманам в поисках пачки с сигаретами, но быстро ловит себя на нервных движениях и прекращает, потому что бросил несколько месяцев назад. Из-за Инасы, который плохо переносит дым и вообще все резкие запахи, предпочитая этому простой свежий воздух. На автомате парень трясёт головой, как будто это поможет ему вынести из неё мысли о расставании, пялится в грязную лужу около мусорки у остановки и решает последовать примеру Бакуго (не то чтобы это хороший выход, но хоть какой-то), который распинается сейчас перед голубем, посмевшим перейти ему дорогу. — Не бузите, — предупреждает их Киришима, показывая взмахом руки на приятного вида магазинчик, чьи витрины уставлены различными гитарами, от всяких ретро до ультрасовременных. — В прошлый раз мне попался персонал с очень уж крутым норовом. Тодороки стреляет глазами в Бакуго и едва сдерживает смех. Тот отвечает ему озлобленно, вскидывая подбородок и выпячивая грудь колесом. — Блядь, дерьмоволосый, иди нахуй, я разберусь! Дверь открывается без скрипа — петли смазаны — и пропускает их троицу внутрь. Обстановка приятная: деревянная отделка, запах лака, проводов и деревянных стружек причудливо смешивается и щекочет нюх. Их неожиданно приветствуют сверху. — Добро пожаловать! — это кричит симпатичная девушка со стремянки, которая что-то мутит с плафонами, может, протирает или меняет лампочки. — Оглядитесь пока, я спущусь через минутку, когда закончу. — Слыш, круглолицая, слазь оттуда и обслужи нас по полной, — Бакуго усмехается похабно, нагло пялясь на её задницу. Девушка это замечает и недовольно сдвигает брови, хмурясь; Киришима уже хочет извиниться за поведение друга, но его опережают: — Если собираетесь мне грубить, то вам лучше к менеджеру. Мидория-сан! Крик немного оглушает всех — и что-то давно забытое шевелится в памяти Катсуки при упоминании той фамилии, а потом из подсобки доносится недовольный голос: — Урарака-сан, если к тебе снова пристают, то просто говори, чтобы спрятали свою пипирку и постыдились бы меряться членами с той, кто может их запросто отстрапонить… Каччан? Из-за стеллажа с нотами и раритетными пластинками внезапно выруливает человек, с которым Бакуго в детстве ходил в детский садик; он сильно вытянулся, раздался в плечах и покрасил волосы в дикий зелёный цвет вместо родного чёрного (хотя чёрный тоже просматривается на корнях, как у Киришимы иногда), но вполне остался узнаваемым. — Деку, какого хрена? Девушка на стремянке издаёт невнятный всхлип, давится воздухом и сигает резко вниз. Катсуки лицезреет падение этой идиотки краем глаза, потому что он пялится на старого друга детства с приоткрытым ртом, но точно может сказать, что она делает это специально и с какими-то своими намерениями. Которые проясняются, как только тот самый хлюпик Деку, который раньше не мог н и ч е г о совершает невозможный прыжок с места и без разгона (сам Бакуго несколько не уверен, что может повторить такое без разогрева и без парочки попыток перед этим, но чёртов Мидория Изуку делает это так легко и естественно, как будто только и занимается тем, что скачет с места на место) и уверенно ловит обеими руками девушку за талию. — Может, хватит, Урарака-сан? — немного недовольно говорит Мидория, осторожно приземляя лыбящуюся от уха до уха круглолицую идиотку, которая чуть не светится от удовольствия. — В первые четыре раза это было достаточно прикольно: ловить тебя в последний момент, — но теперь это приелось и только отвлекает. А ещё отпугивает клиентов, — он косит глаза на Киришиму, который тоже на инстинктах шагает вперёд, когда «Урарака» начинает падать. Он так и застывает памятником самому себе, тупым изваянием с протянутыми вперёд руками. Девушка ржёт от этого, но при этом выглядит как обожравшийся семечек хомяк, или что там жрут эти круглые бесхвостые крысы. — Ты же знаешь, что в свободное время я занимаюсь байджи-джампингом, — она поправляет перекрутившиеся на одной ноге бриджи, прежде чем лучисто улыбнуться в его сторону: — К тому же, я знаю, что ты всегда сможешь словить меня. Бакуго закатывает глаза от этой ванильной херни, и от этого ему даже больно. На фоне Эйджиро отмирает из временной комы и давится смехом так сильно, что Катсуки отвлекается от щебечущей парочки, один из составляющих которой — чёртов задротский брокколи на ножках, и становится вполоборота, чтобы, наконец, увидеть, что происходит сзади. Ни для кого из них не секрет, что бородатая шутка про гетерохромов о том, что в них только глаза и являются гетеро, работает на Тодороки лучше всех — и это не перестаёт веселить никого из их группы. Так вот, Шото — имя королевы драмы неожиданно всплывает из закоулков его памяти в самый неподходящий момент — просто примерзает к паркету и абсолютно бесшумно пялится на Деку. До Бакуго не сразу доходит, что не так, а когда доходит, то он сквозь зубы процеживает: — Тодороки, блядь, дыши уже, хуило разноцветное, работай диафрагмой, как на концерте делали стопятьсот раз. И — о чудо! — половинчатый его слушает, но таращиться не прекращает. С такого ракурса не сильно ясно, на что именно: то ли на руки, покрытые совершенно жуткими на вид шрамами, перекосившими его пальцы под странными углами (видно, что это пытались исправить, но не совсем успешно), то ли на ноги в обычных синих спортивках, то ли на ядерно-красные бутсы, то ли просто на обтянутую тканью жопу Деку. Пару секунд даже Бакуго тратит на это, потому что задрот явственно прокачивает свою тушку и хотя бы ей выглядит как порнозвезда, потому что рожа у него почти не изменилась. А у Тодороки, тем временем, от веснушек Деку наступает инсульт, не иначе, потому как лицо у него знатно перекашивает полностью знакомым Катсуки с далёкого детства чувством — голым восхищением. Так на него смотрят каждый раз, как он зажигает сцену, орёт безумно в микрофон и рвёт струны своей гитары. Кстати, об этом. — Блядь, хватит болтать, Деку, лучше завали и слушай мой заказ! — рявкает он, прерывая этот сюрреалистичный театр абсурда на грани авангарда. Мидория мигом прекращает трёп с девушкой, вежливо здоровается со всеми, отсылает её что-то разбирать в подсобку, из которой сам вынырнул пару минут назад, пожимает им руки (Тодороки после этого так смотрит на свою ладонь, что Бакуго не может решить, над чем ему первично хочется пошутить: над тем, что он конечность не будет мыть больше никогда или над тем, что дрочить он будет теперь только левой?) и деловито начинает уточнять детали — как настоящий профессионал: — Итак, Каччан, тебе нужна гитара… потому что ты сломал прежнюю об своего единственного ударника? — он не пытается звучать обвиняющим, но, тварь такая, звучит, так что Катсуки заводится с пол-оборота, как будто кто-то без мозгов бросает спичку в канистру с бензином. Огнём из его жопы можно жарить шашлыки, но Деку — умная расчётливая скотина, так что он пресекает этот взрыв: — Что же, есть пожелания на новую гитару? Мы можем подогнать цвет и дизайн практически под любой вкус… — Я хочу полностью белую. — … только древесину выбрать вы не сможете по понятным причинам, — заканчивает Мидория. После короткой вставки Бакуго он недолго жуёт нижнюю губу и отрицательно мотает головой: — Полностью не выйдет. — Я хочу, чтобы, когда на нашу группу светили типа, например, красным, гитара становилась такого же цвета. Хочу гитару-хамелеон, короче. Киришима удивлённо взирает на него; он чувствует его сверлящий взгляд между лопаток; да, он чуть-чуть виноват, потому что не рассказывает о всех своих новых затеях сразу же, уж простите, дурацкие обмудки, что не доверят не затыкающимся членам команды важные секреты! Деку всматривается в его решительное лицо достаточно продолжительное время в тишине, пока сам Катсуки почти что орёт из-за того, что спину ему начинает буравить ещё и Тодороки, который бесповоротно влюбляется в каждого встречного-поперечного, а потом ревнует своих парней или девушек ко всем, включая птиц, млекопитающих и неодушевлённые объекты типа асфальта. Бакуго знает, о чём говорит: он видел, как половинчатый запрещал своей бывшей девушке ходить на каблуках, потому что ей чересчур шли туфли такого типа. Понятно, из-за чего та Яойорозу бросила этого воинственного двумордого тирана. С Инасой, вроде как, было что-то похожее, Катсуки не может ручаться. — Я попробую поговорить с поставщиками, — щёлкает языком, в итоге, Мидория, неосознанно почёсывая подбородок; на нём просторная белая футболка с непонятной красно-жёлто-синей кляксой посередине; после трёх тщетных попыток Катсуки всё-таки фокусируется и понимает, что это очередной долбанутый и непонятный никому, кроме гиков, лозунг — «Плюс Ультра!» — и фигура накачанного мужика со стрёмной причёской. — И с мастером тоже, потому что тут явно придётся выбирать новое дерево и тестировать его в кратчайшие сроки, чтобы звучание не потерялось. Мне нужны будут твои контакты, желательно и телефон, и какой-нибудь мессенджер… Бакуго прямо чувствует, как в него вонзаются сзади ледяные и острые, как огромные сосульки, взгляды Тодороки; того чуть ли потряхивает от страшного коктейля из ревности, ярости, злобы и зависти; в конкретно этот момент Катсуки уважает Инасу и превозносит, как героя войны, потому что вытерпеть мерзкий характер половинчатого местами нереально. Он диктует Деку всё, что нужно, обмениваясь номерами, попутно задрот — бывший задрот? — примерно озвучивает ему сумму и даже обосновывает всё до последнего доллара. Это не мешает Киришиме удивлённо присвистнуть и как гром среди ясного неба выпалить: — В принципе, если ты будешь рядом, то можешь для уточнения деталей зайти в нашу студию, мы будем там сейчас тусоваться: только недавно отыграли последний тур, но работа над новым альбомом не ждёт. Он подмигивает Тодороки и явственно шевелит пальцами в воздухе, как будто пересчитывая деньги, и двумордый показывает ему в ответ два поднятых пальца, пока Мидория не видит, уставившись в пол, как бездушная марионетка. — Да, я вроде как недалеко живу от вашей студии, могу по пути на работу или с неё заглядывать, если Каччан будет невнятно изъясняться, а он будет, так что времени я буду у вас, вероятно, проводить много. Заранее простите за то, что буду досаждать и отвлекать вас. — Тогда мы пойдём, приятно было познакомиться, увидимся! — скомкано прощается Киришима и вперёд ногами выталкивает Шото. Бакуго гордо выходит сам, вертя на одном пальце ключи. — Каччан! — окликает его Деку. Когда Катсуки поворачивается, глаза у него чуть ли не слезятся от яркости чужой искренней улыбки; такое он видит только на концертах, когда перебор струн уносит слушателей в рай на волнах эйфории, как безвредный, но сильный наркотик. — Увидимся ещё! Бакуго сдвигает брови на переносице и втыкает свободную руку в карман, где до боли сжимает её в кулак. — Разумеется, Деку. Тодороки в следующую неделю его не бесит своей новой влюблённостью по восхитительно простой причине: его нет в студии. И это они все с половинчатым уродом уже проходили до этого, потому как он запирается в своей квартире всякий раз, как на него накатывает вдохновение. Тексты он пишет такие, что Киришима с Каминари при первом пробном прослушивании рыдают, как сученьки, и молятся на его разноцветную голову за трогающие рифмы и нотные ряды, словно он божество какое-то. Но таланта у него действительно не отнять. Когда Тодороки вваливается в комнату, где все страдают, кто чем может (Бакуго настраивает одну из своих гитар, попутно ругаясь на одно из очередных уточняющих сообщений Деку, Киришима жмёт от пола вторую сотку, чёртов мышечный монстр, а Каминари с перебинтованной светловолосой башкой кидает резиновый мячик об пол, стену и потолок, небрежно закинув ноги на столик), они только выжидающе смотрят на парня, ожидая вердикта. Бледный как смерть Тодороки опускает на столик рядом с ногами Денки стопку нотных и обычных клетчатых листов — их новую песню. — Вот. Я закончил. Это будет закрывающей песней. Без вариантов. Каждое слово он чеканит, как гвозди забивает в дерево, грозно глядя на Киришиму и давя его какими-то ментальными силами в первую очередь, потому что вопреки всем предположениям фанатов, именно он основатель группы и её глава. Эйджиро в обратку пожимает плечами: — У нас и начинающей пока нет, только смутные наброски, не могу тебе возразить именно поэтому, Тодороки. Как напишем альбом полностью — тогда и поговорим, — он отряхивает руки и тычет в кипу листов: — Сыграешь? Половинчатый тихо кивает и выдёргивает из рук Катсуки еле настроенную из-за его темперамента гитару, взывая к его желанию злобно искрить и разрушать. Каминари опасливо косится на него и потирает перетянутый бинтами затылок: он хорошо помнит, как Бакуго расквитался с ним за невинную шуточку, и повторять не хочется. Ближайшие дней пять, а там — посмотрим. Шото чуть ли не шипит, когда высматривает, что Бакуго переписывается с Деку; Каминари на всякий отодвигается ближе к непробиваемому, как каменная скала, Эйджиро; у Тодороки лицо такое, будто бы он собирается эту гитару разнести об Катсуки, как Катсуки — об Денки. Ебаный уроборос. Денки немного интересно посмотреть, при каких условиях он уничтожит когда-нибудь гитару об Киришиму, потому что к этому всё медленно, но верно катится. А ещё ему интересно, как в финале Киришима изрубит в капусту новый инструмент и как долго он будет вообще мочалить Бакуго, потому что Эйджиро в повседневности не такой железно терпеливый и ноги в скором времени своему лучшему «бро» заменит костылями. В этом Каминари уверен дальше больше, чем в том, что Земля круглая. Так вот, Тодороки гневно мнёт гриф, гипнотизируя высветившееся голубым сообщение от Деку о том, что поставщики дерева слегка воют от этого заказа и задирают цены, так что придётся доплачивать, но, видимо, вспоминая, каким бизнесом заведует Мидория, успокаивает себя и передумывает крушить гитару почём зря. Вместо этого он плюхается в мягкое кресло вместе с ней в обнимку и какой-то промежуток времени циклопит в песочного цвета паркет, на котором все они постоянно поскальзываются независимо от вида подошвы и грязи с улицы, которую приносят сюда. И приступает к игре. По окончании песни Киришима с Каминари в обнимку захлёбываются слезами и соплями (очень по-мужски, дерьмоволосый), и Бакуго неохотно выдавливает из себя высшую степень похвалы в его понимании: — Неплохо. В переводе на человеческий это значит примерно что-то вроде «великолепно, удивительно, здорово, чудесно и выше всяческих похвал». Эйджиро поражённо косится на него и соглашается: — Будь по-твоему, Тодороки, будет завершающей, если ты будешь на ней вокалистом и в соло. Годится? — Да. — Эй, тут кто-нибудь есть? — внезапно раздаётся в повисшей между ними, как баннер футбольного матча над проспектом, задумчивой тишине. Никогда — слышите? — никогда никто из них не видел такую быструю смену эмоций на роже Тодороки. Причём таких ярких эмоций, таких сильно выраженных и таких неожиданных для хладнокровного двумордого, что даже Бакуго прыскает смехом, поддерживая хохот Каминари и Киришимы. По этому ржачу Деку (кто же ещё смог бы просочиться мимо ресепшена так, что никто внизу не дёрнулся, чтобы остановить наглеца?) их и находит: Тодороки лежит на столике, накрывая своим телом листы с текстом и нотами, чтобы Мидория даже случайно их не рассмотрел, попутно неестественно краснея пятнами и пихая ногой гитару за кресло, Эйджиро прижимается подбородком к коленям Денки, сжимая в своих лапищах голени, и трясётся от дикого смеха, сам Каминари расслабленно откинулся на спинку назад, почти задыхаясь. И в довершении всей композиции Бакуго почему-то стоит перед всеми этими дурнями с широко разведёнными в стороны руками, чтобы скрыть позорный бедлам. Пиздец. Деку толкует это иначе: он тоже неуверенно раскрывает свои руки, неловко обнимая Катсуки и несильно похлопывая того по спине; его выкрашенные в тупой зелёный волосы забиваются в нос и рот, отчего Бакуго плюётся и отстраняется. Деку выглядит взволнованным таким поворотом, которого и не должно быть, просто задрот до сих пор остался непроходимым дебилом, неправильно толкующим вербальные знаки других людей. Ну и хер с ним. Он дёргает плечами из-за Тодороки, который, сграбастав себе в папку всю паливную бумагу и заняв устойчивое положение в пространстве, явно намеревается оставить в нём новую дыру от своего ледяного взгляда, и, можно сказать, здоровается, при этом ухнув на прежнее место: — Чего припёрся? Деку, который в это время умудряется протиснуться мимо его вальяжно раскинутых поперёк всего ног и поздороваться за руку с каждым, попутно уточняя имена, чтобы не ошибиться (Тодороки в момент прикосновения к Мидории кажется мёртвым и застывшим в айсберге, но быстро оттаивает, стоит Изуку зачем-то похлопать его по предплечью; Бакуго попутно думает, что если бы половинчатый и на это не отреагировал, то Деку точно бы приложил пальцы к шее, чтобы пульс проверить), оборачивается на друга детства и чуть ли не у виска крутит пальцем: — Каччан, ты же сам мне написал, что все сейчас в студии и не заняты, а я как раз был неподалёку и предложил заглянуть… — И я не ответил согласием! — перебивает его Катсуки своим рыком, но его в свою очередь перебивает Киришима, настроенный в разы благодушнее: — Бро, чем раньше разберёмся с деталями, тем быстрее ты получишь свою гитару. В его тоне явственно читается, что если Бакуго в скором времени с этим разберётся, то сможет приступить к оттачиванию игры на новой великолепной гитаре и не будет видеть лишних раздражителей (хотя Киришима и не понимает, чем Мидория Изуку так бесит Катсуки, ведь с виду он славный малый и собеседник хороший, явный профи в своём деле и настолько идеальное солнышко, что даже Тодороки прошибает сразу же; это о многом говорит, ведь Шото — морозильная камера, невосприимчивая к попыткам социума превратить его в более-менее человекоподобное существо, а не робота). Так или иначе, Бакуго прячет свои клыки, становясь просто хмурым, а не злобным — очевидный для всех присутствующих прогресс, — так что Мидория выуживает из кислоидно-жёлтого рюкзака, который матляется за его спиной до того, как он присаживается около Тодороки (реакция Тодороки на это станет отдельным поводом для шуток от Денки) какие-то документы, чертежи и фотки. Следующие пятьдесят минут они орут друг на друга в попытке доказать, что их вариант — лучший из всех возможных. Больше всех, естественно, старается Бакуго: он громче их вместе взятых и это именно ему нужна гитара. Но то, что остальные периодически его осаживают при слишком вычурных идеях, ускоряет процесс обсуждения деталей до нереальной скорости. Мидория, нужно отдать должное, успевает в мешанине невнятных звуков вылавливать пожелания и предложения и обсуждать всё услышанное, попутно чёркая что-то то в блокноте, то прямо на чертежах. Единственный, кто здесь хранит молчание на постоянной основе — это Тодороки. Он беспрерывно разглядывает то, как Деку то закусывает нижнюю губу, то трёт кончик носа, то вертит в руках карандаш, то судорожно печатает что-то в заметках на телефоне — иными словами, впитывает информацию о человеке, так ему приглянувшемся. Бакуго орёт столь яростно, что к концу обсуждения может только неразборчиво хрипеть и в итоге уходит на небольшую кухню за водой. Его неспособностью словесно ответить нагло пользуется сначала Киришима, а после к нему присоединяется и Денки, вновь отбивший инстинкт самосохранения и позабывший, что Катсуки может и швырнуть что-нибудь в ответ. Троица шумит уже тише, по сравнению с беседой до этого, просто потому, что их разделяет несколько метров и стен. Мидория вовсю пользуется предоставившимся спокойствием, словно позабыв о том, что в комнате остался не один: вытаскивает из рюкзака циркуль, ластик и линейку и приступает к корректировке чертежа. Несмотря на шишковатые пальцы, утратившие бывшую ловкость и гибкость, Изуку управляется с мелкими инструментами настолько хорошо, словно его руки никогда не были покорёжены какой-то травмой. Тодороки застывает взглядом на своих: холёных, ровных и с безукоризненной мягкой светлой кожей, будто бы он не срывал ногти и подушечки пальцев о струны никогда в жизни. Разговаривать не хочется. Мидория уютно шуршит грифелем о бумагу, беззвучно шевеля губами и без транспортира рассчитывая какие-то углы, покачивая головой в такт своим мыслям, а Тодороки решает, что прямо сейчас, когда источник его вдохновения сидит настолько близко, что они соприкасаются ногами и непроизвольно делятся теплом, он сможет с лёгкостью написать ещё одну песню. Изуку — в мыслях Тодороки зовёт его по имени с тех пор, как это имя узнал — не похож ни на Инасу, ни на Яойорозу, ни на другую его пару до них. Инаса был словно вихрь, вспыльчивостью напоминал Бакуго, а Момо — чересчур умна, при знакомстве заявила, что долго они встречаться не смогут, если Шото планирует остаться таким навсегда. И оказалась полностью права. Изуку — как тёплый свет, шар жизнерадостной энергии, которой все невзгоды были нипочём, сгусток доброй харизмы и уверенности в том, что всё будет замечательно. Не удивительно, что Тодороки влюбляется в него с первого взгляда. Не так, как в Инасу и Яойорозу. Не так — и это замечательно! Строчки плывут из его разума с поразительной простотой, заполняя черновики один за другим, пока у него не заканчивается бумага. Он растерянно осматривается в поисках — и ему в этом помогают. Мидория пододвигает к нему несколько листов из своего блокнота, не глядя на Тодороки, но мирно улыбаясь чему-то своему. Шото не уверен, что сможет удержать ручку в дрожащих, как при треморе, пальцах, но каким-то образом у него всё-таки получается это сделать. — Боги, они выглядят так мило, что у меня в желудке всё переворачивается, — едва не пищит Каминари, украдкой наблюдая за парочкой из-за угла и облокачиваясь об Эйджиро, устроившего свою довольную моську чуть-чуть ниже. — Если в конце они не будут вместе, то я умру от инфаркта. — Не хватало ещё, чтобы они тут потрахались, — хмурится мимо проходящий Бакуго и даёт Денки профилактический пинок. Чтоб не расслаблял булки, а то бесит. — Деку мне должен охеренную гитару к следующему концерту. И пока я её не получу — у него и на дрочку времени не будет! Он плюхается в свободное кресло, присасываясь к горлышку бутылки с водой, и широко расставляет ноги — по привычке. Влага смачивает иссохшее горло, пока он щурит красные глаза на гармоничную парочку, творящую каждый своё. Даже Катсуки не может отрицать того, насколько хорошим мог бы выйти этот дуэт: маниакальная тяга контроля Тодороки в этом случае наверняка бы разбилась о хитрожопость Деку, как волны о вечные скалы, а их демоны отлично подошли бы друг другу. Но Бакуго знает кое-что ещё. Эти двое просто мастера профессионально лажать, так что, скорее всего, они пострадают некоторое время вместе и после разойдутся подобру-поздорову. В глубине души он совсем капельку, но хочет, чтобы эта история закончилась хэппи эндом. — Если учитывать все твои предпочтения, то получится что-то такое, Каччан, — отвлекает его от угрюмых размышлений Деку, поворачивая рисунок так, чтобы Бакуго мог оценить по достоинству красоту чертежа. Гитара уже на бумаге выглядит так, что у Катсуки мигом потеют ладони от желания провести ласково сначала по верхней деке, потом — по струнам, выбивая из них тихий стон, царапнуть отросшими за последнее время ногтями по головке грифа, чтобы гудение инструмента отозвалось электричеством на его коже. — Остался только рисунок на накладке, а там дело уже зависит от мастера, сборки и ещё пары мелочей. Бакуго кивает, ничего не говоря; Деку понимает его без слов, довольно улыбаясь и начиная собирать всё то, что раскидал тут за несколько минут перерисовки; рядом с ним ёрзает Тодороки, будто в попытке что-то сказать, но в итоге ничего не говорит. Боги, эта королева драмы всегда будет его заставлять скрипеть зубами от бешенства? — Когда можно будет забрать? Мидория загибает два пальца, размышляет над третьим, но не присоединяет его к остальным. — Два месяца. Возможно, немного больше, если испытания не удовлетворят мастера. Тогда он может и вовсе от заказа отказаться. Имей это в виду на всякий случай, Каччан, — при этом он смотрит на Киришиму, оперативно определяя, кто здесь на самом деле главный и заведующий всем. — Я буду писать тебе по мере поступления или изготовки деталей, могу даже фотки присылать, если мастер позволит, — он снимает блокировку со своего смартфона и сверяется со временем, тяжело вздыхая: — Мне уже пора, нужно разбираться и с другими заказами. Приятно было снова вас всех увидеть, ребята, надеюсь, Каччан вас не съест. Бакуго издаёт негативно окрашенный громкий и гортанный вопль, на что Каминари невозмутимо заявляет, что ему стоит запомнить этот звук и использовать как клич на концертах. Катсуки порядочно раздумывает над тем, чтобы сломать об него ещё одну гитару, но вспоминает, что как раз недавно её настраивал. Пикачу нынче сильно везёт. Но кто знает, что будет завтра? Деку будто чувствует его кровожадный настрой и укоризненно качает головой, отчего брокколи на ней шевелятся, как водоросли под действием течения. — Я провожу тебя. Закатив глаза, Бакуго слегка сердится на Тодороки, который медлит до последнего, чтобы выпалить свой жалкий предлог, но что-то внутри него звенит в предвкушении: на отношения Деку и двумордого он хотел бы посмотреть, как на грандиозное реалити-шоу, где исходов немного, однако все — хороши. Киришима и Каминари даже с любопытством вытягивают шеи, пародируя жирафов, чтобы услышать диалог этих двоих, только вот они предусмотрительно быстро уходят, скрываясь за дверью. На их лицах прямо-таки написано жадное желание потянуться следом, чтобы подслушать, но какой-то такт в них всё же есть: они не дёргаются с места, живо начиная обсуждать возможные варианты происходящего этажом ниже. Бакуго всё равно. Он размышляет над новыми текстами, которые краем глаза смог прочесть, когда половинчатый увязывается следом за Мидорией. Строчки в них слишком честные и слишком… заставляющие задыхаться от нежности и любви. Тодороки возвращается, как говорится, довольным как котяра, обожравшийся чего-то недоступного ранее, но чертовски вкусного. Впервые за последние месяцы он не теребит карманы в поисках сигарет — отличный знак. Как удаётся выяснить позже через Денки: тот всего лишь уговорил Деку дать свой личный номер телефона, а не рабочий, для общения. А ещё — прийти на первое выступление, когда они завершат альбом. — Наконец-то королева драмы перестаёт бегать от проблем, — язвительно комментирует это Бакуго, закидывая ноги на пустующий журнальный столик, чтобы поудобнее растечься непонятной массой на диване: качалка с Эйджиро выжимает из него много сил, как и новая беговая дорожка в зале. Впоследствии выясняется, что её закупили по просьбе дерьмоволосого. — Не, он по-прежнему бежит, — лениво тянет Киришима, развалившись рядом и потягивая через трубочку какой-то протеиновый коктейль, пока свободная рука листала каналы телека, — просто теперь не от, а к. Это можно назвать победой. Таким образом проходит полтора месяца: совместно они пишут песни, обкатывают их, ссорясь из-за обработки звука, при этом Тодороки выглядит до омерзения довольным ситуацией и его на(лаж)ив(а)ющейся личной жизнью. По информации от Каминари, которому иногда не лень сталкерить за людьми, несмотря на уголовную наказуемость таких действий, они всего-то иногда ходят вместе в кино или гуляют, болтая о том и о сём. Экстенсивного роста их отношений нет, но двумордый практически светится, как лампочка, после таких вот свиданий. И у Бакуго есть крохотное такое подозрение, что Тодороки не понимает масштабов проблемы: Деку действительно может быть нереально прошаренным в вопросах, которые ему по-настоящему интересны, но в любовных похождениях он до сих пор наверняка ноль без палочки, нуб и полный профан. Не то чтобы половинчатый сильно от него отличался, но у этого хоть опыт какой-то есть! Правда, иногда у Тодороки такое выражение, будто бы он в будущем собирается совершить большую и резкую тупость (то есть повести себя как и всегда). Но Катсуки интересно, чем вся эта вакханалия закончится, поэтому он гневно огрызается на каждую новую фотку от Мидории (тот, как и обещал, почти вживую показывал ход работы, заваливая переписку длинными сложными предложениями и бесконечными гифками, на которых порой на него орал побитый жизнью мужик с курчавыми тёмными волосами, как у цыган) и продолжает следить за событиями. К августу Деку присылает только одно сообщение: «Готово». Бакуго срывается с места, насвистывая под нос тупой мотивчик. Его новая прелестная гитара уже ждёт его, ждёт той минуты, когда он прижмётся губами к отполированной и покрытой лаком деке, настраиваясь на разрыв толпы на части. — Добро пожаловать снова! У входа его встречает знакомая круглолицая девушка, неторопливо смахивающая с некоторых образцов пыль нелепым разноцветным пипидастром — Урарака Очако, услужливо подсказывает бейджик на правой стороне груди (кстати об этом — выглядит прекрасно и очень аппетитно, может быть позже он даже попытается замутить с ней, но сейчас есть дела поважнее). — Я за своей гитарой. Которая белая, — уточняет он, решая, что здороваться будет излишним подарком, учитывая невменяемость персонала: в прошлый раз она едва не свернула себе шею, прыгая со стремянки. Очако ему понятливо кивает и скрывается в подсобке, чтобы после вернуться с таким же белым футляром, немного бликующим в солнечном свете. — А где Деку? — Мидория-сан? — уточняет Урарака, водружая не пустой чехол на демонстрационный стол. — Занимается сборкой другой гитары. Мастер Айзава вроде как решил передать дело ему. Наверное, это из-за того, что у мастера Айзавы нет наследников, чтобы доверить секреты древесины им. Да и здоровье его стало подводить в последнее время, особенно глазам достаётся. Итак, — она щёлкает ногтями по гладкому кейсу, открывая его, — оформляем окончательную покупку? Катсуки не может отвести глаз, потому что прямо сейчас перед ним — грёбаный идеал, словно воплотившаяся от сна мечта. Протягивая руки к этому совершенству, он для галочки отмечает, что руки у него трясутся от восторга. Несвойственно для себя Бакуго осторожно касается гладкой белой поверхности и совсем уж внезапно выпаливает: — Приходи на концерт. — Что? — скидывает брови Очако, не ожидая такой непредсказуемой реакции. — Я дам тебе вип-место, будешь в первых рядах на новом выступлении. Как и твой мастер Айзава. Деку уже вроде бы пригласили, — сердце в груди по ощущением бьётся с перебоями; он фактически слышит ангельское пение с неба. — И, конечно же, я забираю эту гитару. Что-то в его голосе заставляет Урараку засмеяться и быстро начирикать свой номер на оранжевом стикере, нагло прилепляя его на чужую руку. — Отлично. Я приду. Белый чехол с заднего сидения приманивает все его взгляды, пока он едет обратно в шумную студию, переполненную организаторами, дизайнерами и простыми рабочими на побегушках, а в голове нет ни единой мысли, кроме рациональной благодарности Мидории — не Деку — за работу. Пусть они-таки будут вместе с Тодороки, чем чёрт не шутит. Он аккуратно паркуется, достаёт свой смартфон из кармана брюк и в диалоге пишет ему искреннее: «Спасибо». В ответ приходит улыбающийся смайлик. Блядский задрот. Катсуки надеется, что Тодороки не раздавит их отношения и не пустит по ветру, как до этого с кучей других пассий, надеется, что тот поступит в своей жалкой никчёмной жизни хотя бы раз правильно. В здание он заходит с предвкушающим оскалом: пора светить и зажигать! Пора показать сосункам, кто здесь король сцены! Пора заставить всех выть от болезненного удовольствия! Это. Будет. Охуенно. Бакуго донельзя довольно проводит пальцами по струнам; гитара в его руках буквально вибрирует, передаёт звук в стены и пол, как будто от низко пролетевшего самолёта или от яростного рыка дракона; толпа резонирует вместе с финальным аккордом, как единый организм; на фоне Каминари кричит, не в силах сдержать чувства от того, как феерически они заканчивают первое выступление с этим альбомом. Тодороки срывает с себя гитарный ремень, задыхаясь от того, как секунды назад в соло проникновенно пел о вселенской любви к одному человеку, не очень бережно кладёт свою гитару на край сцены и прямо так сигает в толпу. Последнее, что видит Катсуки перед тем, как рабочие по заранее договорённым условиям вырубают свет, — Шото, обхватив ладонями веснушчатое и удивлённое лицо Изуку, целует его. Королева драмы перебегает финишную черту. Занавес, блядь.