Минус на минус

Пятый мчится сквозь время сначала за считанные секунды, потом часы. Дни. Недели. Года. Ему тринадцать, а он храбро рвётся вперёд. Скучающий по материнской стряпне, питается горьким алкоголем на завтрак, обед и ужин, строит наигранную любовь с манекеном и окончательно сходит с ума уже спустя полгода скитаний по пустынным улицам. И это становится лишь началом его тяжкого пути, а мальчишка и слезинки не пускает, когда бредёт навстречу ледяному ветру и жаркому солнцу, спит в груде камней, и находится сорок пять лет в полнейшем одиночестве. А когда возвращается за неделю до Апокалипсиса домой, то понимает, что долбанная семейка Харгривз нихрена не изменилась за семнадцать лет: Ваня все ещё считает себя лишней, Клаус обжирается наркотиками, а Диана топит Лютера за его неспособность быть лидером, каким всегда мечтала быть именно она. Пятый не понимает почему пожертвовал всем ради них, а они и в ус не дуют, ссорятся и напиваются в стельку за считанные дни до конца света. Охуенная команда по спасению мира Один плюс — он наконец видит Вторую. Вторую, которая совсем не изменилась, разве, что только формы стали пышнее, а волосы короче. Девушка не пожалела свои густо-чёрные волосы, которые когда-то болтались до копчика, и срезала их в кривое каре с одним бритым виском, где по всей длине виднеется кривой, белый шрам. Подумать только, а ведь любая другая девчонка прятала бы этот изъян, но не Вторая, для неё это гордость. Чтобы каждый знал, что водиться с Дианой Харгривз — себе дороже. Он навещает ее относительно часто, заглядывает в бойцовский клуб, наблюдая за тем, как играются мышцы на руках, пока сестра наносит удары по груше, как красиво ее спина выглядит в момент подтягиваний. Как она сексуально стягивает с себя вельветовую куртку, оставаясь в обтягивающей борцовке. Она — предел мечтаний Пятого. В детстве он засыпал с мыслью о том, что завтра невзначай ее поцелует, и на самом деле, в его снах такие действия заканчивались более красиво, чем в реальной жизни. Потому что, когда Пятый заводит Вторую обманом к себе в комнату, и толкает ее к дверце шкафчика, уверенно и страстно впиваясь в такие желанные губы, то получает под дых прежде, чем успевает пустить в ход руки или язык. — Охренел? И он сравнивает ее с собой. Крепкая, опасная, строгая. Но такая глупая. Импульсивность и чрезмерное желание геройствовать всегда губило Вторую, когда вместо того, чтобы войти через окно в дом, она сломя голову прыгала в стеклянную дверь, наплевав, что останутся шрамы от застрявших осколков. Она — та, кто нырнёт в огонь, чтобы спасти жизнь чужому человеку, но о своей никогда позаботиться не сможет. Из-за прыжка во времени, Пятый себя корит, что просчитался и остался заточенным в теле пятнадцатилетнего, ведь так бы он мог хоть иметь крохотный шанс пригласить Вторую посидеть в засаде вдвоём. А с невысоким ростом и горящими амбициями в юношеских глазах, его никто в серьёз не воспринимает, но он всё-таки решается, и когда они совместным гарканьем выгоняют Клауса из фургона, Пятый смотрит на Диану через зеркало дальнего вида и прикусывает губу, потянувшись рукой к ее пышных бёдрам. Она — живой огонь, о который можно обжечься, но он, кажется, к этому только и стремится. Диана подносит нож к его горлу прежде, чем тонкие пальца брата ложатся на ее обтягивающие кожаные брюки. — Что это ты задумал? Пятый готов убить себя за то, как сильно вожделеет собственную сестру. Она горячая, живая, способная накормить его эмоциями даже больше, чем прыжки во времени. — Ты скучала по мне? — он спешно облизывает губы и Вторая на автомате кидает на них взгляд. Скучала. Он считывает это по ее чёрным, как бездонная дыра, глазам, которые блестят. — Я скучал, — в салоне фургона становится невыносимо жарко, и Вторая фирменно усмехнувшись — черт возьми, от этой ухмылки у Пятого все сознание летит в бездну — резво прячет нож в карманы на тех же бёдрах, но его руку не скидывает. Пятый смотрит на красивую грудь, находя забавным, что строгая Номер Два не носит лифчик, и сквозь тонкую ткань ее излюбленной борцовки можно увидеть силуэты торчащих сосков. Вторая следит за его взглядом и снова громко усмехается. — Смотри не перевозбудись. Он поднимает на неё взгляд, внимательно смотрит на искаженную шрамами шею, накаченные плечи, красивую грудь и шумно сглатывает. — Поверить не могу, что лишилась девственности с таким бревном. — и она поворачивает голову в его сторону, вскинув левую бровь, которую пересекает кривая линия шрама. — Что ты собираешься делать? — и театрально кивает ему на своё бедро, которое остаётся греться под мальчишеской ладонью. Пятый в такие моменты теряет всю хватку, которую заработал за пятьдесят восемь лет. — Поцеловать, — он собирает все волю в кулак и всё-таки произносит это. Вторая выжидающе смотрит на брата. На растрепанные волосы, влажные губы, быстро вздымающуюся грудь и тянет уголок губы вверх. Да, ему пятнадцать, а ей двадцать девять, у них разница в целую жизнь, но она ещё помнит его таким. Грубым, уверенным в себе, способным заткнуть любого. От одного взгляда на Пятого в детстве у неё готовы были подкоситься ноги, и всегда хотелось попробовать этого циника на вкус. Узнать, что за начинку в себе содержит такой идеальный парень. И она совсем не жалела, когда раздвигала перед братом ноги, соблазняющее прикусывая губу. И так же сейчас, она будто не смыслит, что творит, когда растравляет бёдра шире, и рука молодого Пятого скользит к промежности, сжимая тонкую ткань штанов. Она убирает волосы за ухо левого виска, играющие улыбнувшись. Разве что-то имеет смысл, когда им так хорошо вместе? — Черт, — срывается с губ Пятого, когда он тянется к ней через коробку передач, впиваясь грубым поцелуем в податливые губы. Вторая стонет, хватая его за худые плечи, откидывает голову назад и он скользит влажными прикосновениями ниже, обводя языком выступающие на ключицах шрамы, не глядя, рукой пытается расстегнуть ширинку на женских брюках, и она ему в этом благородно помогает. — Не разучился ещё раздевать девушек? Пятый поднимает на неё свой одурманенный взгляд и усмехается, чем вызывает у Дианы дикое желание немедленно его поцеловать. — Тебя-то я раздену, — и она хватает его за лацканы на школьном пиджаке, дергает на себя, целует криво, так что губы невпопад касаются кожи, а Пятый сходит с ума. Сходит с ума от того, как сильно нуждается в ней. В такой простой и понимающей. В сильной и независимой. Она привлекает его своим мужским характером, детской наивностью и горячим телом. Он определенно полный идиот, раз влюбился в самую импульсивную и бесцеремонную девчонку, и Пятый бы так сильно хотел быть не влюблён в эти глубоко-карие глаза, в очертания хмурого лица. Но он же полный дурак. Он же так жаждет ее. Как-будто от этого зависит все блядское, мать его, спасение мира. Словно их ласки сейчас решат все проблемы, хотя оба они понимают, что после такого вопросов возникнет куда больше, а за этим последуют внутренние раскопки памяти и души, где они будут искать ответы. — Целуешься, как и тогда, — не вовремя замечает Вторая и ловит на себе его хмурый взгляд. — Тебе не нравится? — будто невзначай, но с таким с серьёзным выражением лица спрашивает Пятый. Диана сгибает наигранно бровь, громко цокнув языком в салонной тишине, нарушаемой до этого лишь ее тихими стонами и характерными поцелуями. — Если бы мне не нравилось — твоя рука сейчас бы не лежала у меня в трусах, — а он ловит себя на мысли, что она совсем не поменялась. Пытается этой дерзостью скрыть свою детскую сущность. — Слушай, Пятый, я обвешана сейчас пятидесяти шестью ножами, и если бы что-то было не так, поверь мне на слово, ты бы уже давно лежал мертвый, так что расслабься, — она хлопает его по плечу и спешно стягивает с себя любимую, чёрную куртку. — Ты вспоминала обо мне? — почему-то совсем некстати решает узнать Пятый, и сестра вздыхает, опрокинув голову на сиденье. Она любит его, и далеко не как брата, но в выборе между признаниями в чувствах и сексом, выбирает первое, потому что такой она уродилась, и сколько в своей жизни не спала с парнями и девушками, но никого также сильно полюбить не смогла. Пятый — как гниющая рана в животе, куда ты продолжаешь отчаянно тыкать пальцем, хоть бы выковырнуть его оттуда с корнем, забыть. Растоптать и нахрен, блять, забыть. Но все эти семнадцать лет мысли о нем возвращались, и как далеко их не гони, они как верный пёс, мчались обратно уже спустя неделю. — Я думала, что никогда тебя не увижу, — они буравят друг друга томящими взглядами, а руки остаются на своих местах, не особо-то и мешая зрительному контакту. — Некого было называть несчастным циником все эти семнадцать лет, — Вторая улыбается и Пятый повторяет за ней. — Хей, ребятки! — дверь в фургон резко открывается, так что Пятый вынимает руку из штанов девушки, как ошпаренный отскочив к водительскому окну, а Диана грозно рычит на ворвавшегося в их пространство Клауса, пока быстро застегивает ширинку. — Вы тут что?.. — Ещё слово и я отрежу тебе яйца, — она рывком надевает на себя куртку и оборачивается назад, грозно шепча: — Уяснил? А Пятый улыбается в сжатый кулак, пока второй рукой аккуратно накрывает ее мизинец. Она нравится ему такой, какая есть, и это такое счастье, что они есть друг у друга, пусть даже с разницей в гребаных четырнадцать лет. У него в планах вернуть все потерянное время, и плевать, как далеко придётся ради этого зайти. Ведь это ради неё. Клаус разрывается смехом, который отталкивается от дверей закрытого фургона и больно давит на уши, а Диана рывком вонзает мелкий нож ему между ног. — Я предупредила, — грозно чеканит она и Четвёртый смолкает, пока наблюдает за довольным лицом брата через зеркало дальнего вида. Эти двое стоят друг друга. Гребаные минус на минус, которые образует плюс. И Клаусу даже слегка завидно, так что Бэн смеётся со стороны, и он грозится ему средним пальцем. Он бы хотел найти свой минус. Но нет таких. А Пятому дико свезло. Его минус просто идеально соткан из всех возможных качеств, которые не должны сочетаться в девушке. Но на то она и его минус.