Признание в сети

У Юнги в комнате давно поселился и правит Барон Бардак. По некоторым любительским подсчетам, уже Четвертый. И Мин где-то на ментальном уровне чувствует, что даже его собственные носки, бывшие раньше неразлучны, готовы пойти на братоубийство, лишь бы занять вакантное место под тумбочкой, куда не достает жирный рыжий котяра. И дело совсем не в госпоже Лени, что вперед самого Мина появилась из утробы материнской. Дело в том, что Бардак этот поселился в его собственных мыслях, зомбируя каким-то неизвестным колдовством. Он бессмысленно шатался от рабочего стола до огроменной кровати и обратно, временами останавливался, пялился в горящий экран, где напечатано было несколько строчек, совершенно не несущих собой смысловой нагрузки. Начинало раздражать. Он взъерошил натуральные темного цвета волосы и недовольно плюхнулся на свой мягкий стул, что неровно отъехал от рабочего стола на потертых колесиках и просел под его горой неудовольствия самим собой. – Да ёбана мать, как девочка на первом фанмитинге, – слабо рыкнул Юнги на кого-то неизвестного и еще раз с силой приложился ладонью о поверхность стола, – Неужели я не найду пары слов для... Он зубы сцепил до скрежета эмали, с силой сжал в жилистой ладони компьютерную мышку, отчего на предплечье выступили тонкие дорожки вен, и уставился на слишком тонкую свою руку. Он никогда не любил свою худобу, но сейчас отчего-то показалось гармоничным. Свободной рукой прикоснулся к сухой от вечных холодов коже и совсем невесело хохотнул. Тридцатка. В паспорте уже блядская тридцатка, а за спиной карьера. Которая кажется теперь такой глупой. Фальсифицированной. Бессмысленной. Он вернул тяжелый взгляд, которым раньше пугал даже бесстрашных менеджеров, к экрану, снес написанные ранее строчки, тут же забывая их к чертовой матери, и опустил музыкально-тонкие пальцы на клавиатуру. Если не сейчас, то вообще никогда: «Месяц. Сегодня, ровно месяц с того момента, как имя твое не сходит с пьедестала моих мыслей. Оно и раньше было не последним в списке, но сейчас все по-другому. Я не знаю, как ты отнесешься к этому, но... Знаешь, красивые слова для меня никогда не были проблемой, они всегда были для меня чем-то обыденным, серым и легким на подъем, хотя по мне, задумчивому и молчаливому, так и не скажешь. Знаешь, я много говорю не по делу, лью лишнюю воду, чтобы казаться умнее или производить впечатление на незнакомых людей, что проскальзывают мимо меня в повседневности, лишь для того, чтобы не ударить в грязь лицом и показать себя с лучшей стороны. Быть может, это от того, что я несостоявшийся забытый поэт. Быть может, от того, что я просто пытаюсь понять и найти себя в своих же строчках. Но никакие красивые слова, не смогут помочь мне в самом сложном в моей жизни деле – признании тебе. Просто потому что, ни одно «красивое слово» не скроет моих отрицательных сторон, о которых ты уже давно без прикрас знаешь. Ни одно «музыкальное изъяснение» не может быть достойным тебя, потому что...

Я люблю тебя.

Каждое утро, пускай оно начинается в обед, я просыпаюсь с мыслью о тебе. В моей квартире нет твоих фотографий, в отличие от той студии, где мы часто зависали вечерами, сидя каждый в своем телефоне, переписываясь по сети, потому что после изнуряющих репетиций было сложно даже шевелить губами. Скажи мне, знал ли ты, что спустя пару лет, у нас больше не будет возможности просто сесть рядом? Что не сможем мы больше взглянуть друг другу в глаза, когда один скинет другому до ужаса тупую картинку? Потому что я – нет. Сейчас я очень жалею о минимальном живом общении в такие простые моменты. Честно. По моей комнате, что больше не кажется мне родной или уютной, не тянется шлейф твоего сладкого одеколона, мне даже кажется порой, что я никогда его и не чувствовал. В такие моменты я думаю, что я просто придумал всю нашу жизнь, и я схожу с ума на мгновение, но затем я смотрю на заставку своего телефона, где мы все еще вместе, где мы все еще молоды. Я хочу вернуться, потому что сколько бы я не ворчал на ягодный запах, я до сих пор не привык, что на ванной полке нет твоего геля для душа, а в шкафчике не прячется целая коллекция резиновых уточек во главе с мамой-утей, которые ты приволок в общежитие еще будучи трейни. Кажется, я тогда ничего не сказал на это, но ровно три минуты и семнадцать секунд я визжал, уткнувшись в подушку, с того, какой же ты еще ребенок. Я не могу отучить себя от привычки просыпаться с мыслью о тебе. Но не думай, мне это нравится. Я, пялясь в невысокий потолок моего убежища от прошлой жизни, вспоминаю первым делом о твоих светло-синеватых локонах, с которых давно уже начала сползать профессиональная краска. Помню, как компания боялась притрагиваться к тебе, и ты думал, что это заботливые нуны из стаффа беспокоятся о тебе, но на самом деле, я просто обещал засудить их, если хоть один волосок упадет с твоей головы сожженным. Тогда я был ближе. Каждую ночь я засыпаю с мыслью о тебе. Предсказуемо? Возможно. Я никогда не отличался энтузиазмом, да и вовсе старался не выделяться, пока ты приковывал к себе взгляды миллионов одним незначительным жестом. Знаешь, я до сих пор не могу поверить, что твоя необъяснимая харизма работала не только на фанаток! Пересматривая фанкамы, я вижу, что порой целыми минутами смотрел только на тебя, забывая о тысячах пар пытливых взглядов, прячущихся где-то за светом огромных сценических ламп, от которых всегда было жарко. Знаешь, даже засыпаю каждую ночь я с мыслью о том, что недостаточно забочусь о тебе, хоть и делаю все, чтобы доказать обратное: надеюсь, что ты не забываешь надевать шапку, пока ветра продолжают стучать в ставни твоей маленькой квартирки, пишу тебе в любое свободное от работы время, забывая об усталости и куче непеределанной бумажной волокиты, в которую я окунулся сразу после окончания нашей карьеры. Я все еще слежу за твоими диетами, оставшимися пережитком от слишком строгой критики в твою сторону, порой, от самых близких людей, что к сожалению, преследует карьеру в индустрии развлечений. И я каждый раз, который ты успешно пропускаешь мимо ушей, пытаюсь сказать тебе, что диеты совсем не обязательны. Потому что... Я любил тебя до дебюта, во время него и еще много лет спустя...

Я люблю тебя.

Только через года, когда мы разлетелись из-под крыши нашего уютного общежития в купленные отдельные каморки, когда начали искать самих себя под кучей искусственных масок, нацепленных для сцены и мировой известности, я начал понимать, что не могу без тебя. Без твоего утреннего недовольного бурчания над пригоревшей кофеваркой, приговаривавшего что-то о том, что тебе кофе пить нельзя, потому что в нем калорий много, но почему-то неизменно стоишь и варишь. Я начал осознавать, что не могу без твоих сонных глаз, которые ты бессмысленно пытаешься подвести, деля со мной одно зеркало на двоих. Что не могу даже без твоего цепкого и скептического взгляда, направленного на совместные фотографии. Я точно помню, как ты корчился с каждого снимка и показательно рыдал на все два этажа общежития. Ты безутешно говорил, что вышел отвратительно, что не будешь выкладывать это в сеть даже на потеху фанатам, которые кстати, почему-то считали нас красивой парой с самого начала; странно, что это замечали они, а я в упор не видел. Я просто лениво отмахивался каждый раз и вкидывал рядовое: «Да боже, я выгляжу в сотни раз хуже, уймись, мелочь», хотя сам внутри всеми силами кричал тебе, срывая связки, что на каждой сделанной фотографии ты выглядишь как искусство. Определенно. Ты – искусство.

Ты – утонченное искусство.

Мне кажется, ты сплетен из тоненьких ниточек весеннего солнца. Я не люблю весну, ты знаешь об этом, но ради тебя готов восхищаться каждой запевшей с самого раннего утра птицей с каким-то монотонным оперением. В тебе плещется игривая капель, раздаваясь миллионным оркестром где-то под коркой моего головного мозга. И мой язык не повернется назвать диапазон твоего звучания лужей под тающими сосульками, потому что ты, как минимум, Тихий океан. Как максимум – моя персональная смерть в виде самого шумного и мелодичного прибоя на рассвете, где-то за тридевять земель от родного города, хоть я уже и не знаю, где Родина моя без тебя. Знай, что я скучаю по твоему голосу каждую свободную и занятую секунду, и потому с почти ненормальным наслаждением переслушиваю все твои редкие голосовые сообщения по два или даже три раза. Пожалуйста, записывай их почаще. В тебе скрывается ровно столько тайн, сколько махоньких бойких листочков расцветает на деревьях в первые дни потепления. И я никогда не мог разгадать тебя полностью: ни до дебюта, ни во время него, ни много лет спустя, потому что мне так нравилось. Я хотел и хочу веками разгадывать каждую, лишь для того, чтобы вновь ощутить на одно фатальное мгновение приторность твоего теплого смеха и сойти с ума от наслаждения твоими тонкими запятьсями на моих плечах, что будут моей наградой и гибелью моей, просто потому что...

Я люблю тебя.

Ты – элитарное искусство.

Ты весь состоишь из невероятного схематичного переплетения тяжелых терминов, цифр и неизвестных мне криволинейных. Мне кажется порой, что в один простой момент, мне придется перевернуть свою жизнь ровно на сто восемьдесят градусов, чтобы стала ясна хотя бы маленькая частичка тебя, которую даже наши бойкие и схватывающие на лету фанаты понять и разгадать не смогли. Ты боишься того, что теперь, когда известность сходит на нет, люди теряются в тебе, что люди обходят тебя стороной, но это лишь потому, что люди боятся столкнуться с той бездонной лощиной твоей разносторонней души, скрывающей в себе, без малого, все богатства этой чертовой планеты. И я не знаю, чем заслужил это в прошлой жизни: спас мир от иноземного вторжения или отдал свою жизнь за горящего в пожаре котенка, но я благодарен каждому, кто подарил мне шанс приблизиться к тебе. Кто подарил мне хотя бы маленькую надежду на то, что я когда-нибудь смогу быть рядом. Ближе, чем сейчас. Порой я настолько скучаю, что срываюсь на бешеный бег, кричу, терзая связки, и ненавижу себя, но безвыходно останавливаюсь. Порой, я даже устаю бороться за нас обоих и вновь ненавижу себя уже вдвойне, за эту чертову слабость характера, но тут же иду на войну снова, как научился подниматься после падения, будучи на сцене. Порой я просто забываюсь за сотнями твоих профессиональных фотографий, фанкамов, увлекаюсь компроматом на тебя в домашней одежде и растрепанными волосами на моем телефоне. И я совру, если скажу, что невозможность прикоснуться к тебе не доставляет мне боли. И это так иронично и глупо, ведь я знаю, ты всегда хотел больше прикосновений, всегда был тактильным к выборочным людям. И я не знал отчего меня раздражало и то, что я вхожу в список избранных, и твоя эта черта, я не знал от чего вдруг начинаю огрызаться и почти жалобно скулить, но теперь понимаю, что я просто боялся причинить эту самую боль тебе, считая себя недостойным тебя. Я все еще пытаюсь не отставать от тебя, хватаюсь кончиками фаланг за твой ускользающий звездный хвост, но никак не могу заключить в объятия. Ты слишком неуловим, слишком непонятен для того, чтобы держать тебя взаперти, и потому я очень скоро забываю попытки понять тебя объективно и теоретически. Я просто чувствую все то, что есть в тебе, идентифицирую и передаю нервными импульсами в сердце, где каждая клеточка отведена тебе и только тебе. Я просто стараюсь быть рядом, чтобы ты не был одиноким в этом затягивающем болоте, просто потому что...

Я люблю тебя.

Ты – классическое искусство.

В тебе нет и не было никогда, наверное, той глупой молодой дерзости, за которой все скрывают свою отрешенность и безразличие к происходящему вокруг. Я ни разу не замечал в тебе присущей каждому легкомысленности и ветрености ни до дебюта, ни во время него, ни много лет спустя, потому что в тебе есть крепкий стержень, не дающий тебе развеваться подобно изорванному знамени на позорном столбу. В тебе нет даже потерянности и неуверенности, ведь ты заведомо знаешь, как поступить. Ты просто по-старомодному правильный. И как бы ты не вывернул мои слова наизнанку, ведь природную махонькую вредность твою нельзя скрыть, я все еще считаю это самым главным комплиментом в этой куче несвязного текста, ведь ты неповторимый, ты в своем роде единственный! Ты не спешишь произносить клятвы и давать сотни тысяч пустых обещаний, рассеивающихся в утреннем шипении рутинного чайника, теряющиеся где-то между грязными после завтрака ложками и чашками. Наверное, одному Богу известно, как бы я хотел, чтобы они были у нас общими. Одному Богу известно, как я молю об этом каждую свою мысль, хоть и не верю. Я не верю в Бога, но верю в тебя, лишь потому что ты не мечтаешь в бреду наскочить на чужие холодные губы, не желаешь быть растерзанным одноразовыми неизвестными руками. Ты не бросаешься в постель, что не для тебя, потому что преданно уважаешь и ценишь то хрупкое, что кроется где-то внутри тебя. Ты умеешь слушать и слышать, и я готов сотни тысяч лет просто искать твое ровное дыхание где-то над моей щекой, когда ты смотришь в экран с незаконченной песней или ползунком бита, а затем помогаешь редактировать еще совсем сырую демо-версию. Я готов до скончания моего вряд ли длинного века просто молчать и наслаждаться тем, что ты есть, просто потому что...

Я люблю тебя.

Ты – недосягаемое искусство.

Расстояние между нами измеряется не десятками тысяч километров. Я знаю, что с легкостью мог бы преодолеть их только ради того, чтобы вновь прикоснуться к тебе, чтобы ощутить под подушечками пальцев твою светло-жемчужную кожу, чтобы завести светло-лазурную прядку за ухо и словить с твоих губ легкую улыбку-бабочку. Я бы преодолел ради одних твоих теплых объятий не только 1763 километра. Я бы прошел ради них все девять кругов ада, не сомневаюсь, что без тебя моя жизнь похожа на самое пекло подземного мира, но я готов опускаться еще ниже. Я бы ради тебя не пожалел и жизни своей, просто потому что без тебя она и смысла не имеет. Я бы хотел иметь возможность чувствовать твое прерывистое и чуть загнанное влажное дыхание на моей груди, ощущать живость твоих эмоций, когда ты шепчешь это глупое и совершенно бесполезное теперь «Спокойной ночи», а вместо трех фиолетовых сердечек-эмоджи, ласково целуешь где-то под скулой. Я бы хотел иметь возможность просто быть рядом с тобой холодными промозглыми ночами, а не засыпать и просыпаться с твоим светлым образом на обратной стороне моих век, просто потому что...

Я люблю тебя

.

Ты – единственное мое искусство.

Ты повзрослевший не по годам. И пускай я вижу это не всегда: ты вредничаешь, жуешь сырое тесто назло или хлещешь литрами воду, делая плохо себе, лишь бы доказать тому, кто совершенно закрыл на тебя и твои попытки глаза, что-то необъяснимое и необъятное. Ты не всегда осторожен с собой, но к великой радости – везучий... я точно помню, как в один из дней проснулся от дикого грохота из твоей спальни. Влетев туда, я увидел упавший шкаф, а вот тебя – не заметил. Знаешь, наверное именно в тот момент я начал понимать, что дышать без тебя как-то трудно. Мы вытащили тебя из-под шкафа, и я уже не помню твоей реакции на ту глупую шутку Чонгука о том, что ты настолько мелкий, что смог поместиться в пустую прорезь мебели. Я помню только то, что чертовски больно словил твой летевший локоть пятой парой ребер, потому что «ты ниже на сантиметр, мудила». А все остальное просто не помню, потому что мое сердце медленными толчками вываливалось из груди, пока ты сидел немного напуганный, но все еще, по инерции, веселый. Ты слишком взрослый, порой, даже для меня. Я знаю, что ты поэт ничуть не хуже, что в тебе таится так много нереализованных талантов, придавленных каким-то неправильным и нефункциональным воспитанием, какими-то глупыми и ограниченными сверстниками. И знаешь, я все еще жду, когда моя любовь к тебе передастся воздушно-капельным путем, чтобы ты хоть на самую малость поверил в себя и свои силы. Знаешь... жду даже больше, чем нашей следующей встречи. Ты слишком взрослый. Ты поражаешь меня своими мыслями, целями и мечтами. Кажется, что именно в тебе сошлись все линии золотого сечения, на миллион раз заклиная все твое существо. Ты способен сразить одним своим четким словом, пускай и не веришь в собственную силу. Ты просто-напросто внеземной, и пускай я не могу объяснить тебе этого, я буду сам верить в это за нас двоих. Ты сломанный местами, треснувший от неожиданной силы жизненных обстоятельств. Ты разбит, как и все мы, окружающие тебя, только вот... каждая трещинка на твоей тоненькой душевной стеночке, отражается и на моем сердце в придачу к старым огрубевшим шрамам. Просто ты слишком, чересчур и по самое «не хочу» важен мне каждой своей клеточкой. Просто...

Я люблю тебя.

И как бы далеко я не был. Сколько бы лет, километров и недосказанных слов не разделяло бы нас, я буду засыпать и просыпаться с мыслями о тебе, буду просить у кого-то неизвестного и как говорят, «всесильного» за тебя, буду просто мечтать о твоих светлых глазах, в которых всегда плескалась точно такая же ответная любовь. И сколько бы я ее не боялся. Я буду за нее бороться и жить только ради нее. Пожалуйста, будь моим?» Юнги недовольно пробежался взглядом по слишком короткому вопросу, но переписывать не стал. Для него каждое написанное здесь слово больше похоже на бомбу замедленного действия. Он осторожно нажал на «Отправить сообщение» и тихо выдохнул, сквозь сжатые зубы. Оставалось лишь дождаться ответа.