Вечное биение твоего сердца

Мне было семнадцать, когда в кабинете для осмотра доктор, глядя в какие-то бумаги (вероятно с моими анализами), сообщил мне, что у меня Аномалия Эбштейна – это один из видов порока сердца, встречающийся крайне редко. Вот такой я везунчик. Из всего, что говорил доктор, я понял, что выраженность порока настолько глобальна, что благоприятный исход при операции составляет восемь процентов. Дальше для меня было все как в тумане: я смотрел на снимок УЗИ своего больного сердца, на эту черно-серую картинку и через меня проходило отчаяние, боль, пустота и смерть. Я художник...был художником...когда-то. Когда я рисовал закат в нашем саду, я пропускал через себя последние лучи уходящего за горизонт солнца. Если честно, то закат - единственный период в сутках, когда мне нравится солнце. Как говорил мой учитель по изобразительному искусству, прежде чем писать закат, нужно целый день наблюдать за небом. Прежде чем писать смерть, надо почувствовать жизнь. Поэтому в тот день, я весь день наблюдал за небом, солнцем, окружающей меня природой. Днем небо было безмятежное, бледно-голубое с перистыми облаками, но вечером оно меняется, так как начинается ожесточенная борьба двух противоположностей, и закат олицетворяет именно это время борьбы... Кровавое время. Перед художником предстает живая картина «поля боя»: все охвачено ярко-красным цветом и надо уловить именно тот момент, когда побежденный день, утопая в своей «крови», дарит последние лучи тепла и любви. Поэтому важно знать, какой был день, какое было небо, чтобы понять его страсть битвы, его боль, его поражение. Все это проходило через меня каким-то током. Импульс шел через голову, мое сердце, к рукам, затем в кисточку и, наконец, на холст. Однако, как и энергия, этот импульс тоже подвергается закону сохранения и смотря на картину, он возвращается к зрителю. И этот зритель вдохновляется и передает этот импульс в другое русло, в свое дело. Так и происходит этот круговорот. Теперь же, смотря на черно-серый снимок моего обреченного на скорую остановку сердца, я проводил через себя безысходность и отчаяние, которые уходили все глубже и глубже в мое сознание, переполняя меня настолько, что из транса меня вывел только крик моей матери. За столом, во время ужина, отец сказал, что я теперь должен бросить школу, а учителя будут навещать не так часто, чтобы не переутомлять меня, но и не редко, дабы поддерживать умственную активность. Придется отказаться от любых физических нагрузок и от футбола тоже. Путь в художественную школу тоже был заказан. Здесь отец остановился. Он ждал от меня скандала и негодования, ведь художественная школа была для меня всем! Смыслом жизни! Но...но смысла жизни больше нет, да и как может быть смысл у того, чего нет? Смешно.