Вечное биение твоего сердца

- Знаешь, а я тебя сразу узнал, доктор потерянных душ, - раздалось за спиной. Этот голос... Я обернулся. Он смотрел на меня смеясь, и у меня появилось чувство, что мы играем в какую-то игру, в которой не я устанавливаю правила. Тем не менее, две кружки пива не настолько затуманили мой разум, чтобы идти на поводу у своего же пациента. - Теперь я убедился, что тебя не зря называют Призраком, - улыбнулся я, - твоих шагов действительно нелегко услышать. - Я не виноват, что у некоторых плохой слух, - пожал плечами Михаил. У него действительно была бледная кожа, даже немного с синеватым оттенком, что действительно слегка пугало, однако я знал, что это признак его болезни. - Этот пейзаж, - кивнул я на картину в раме, - это тот рисунок? Взгляд Михаила изменился, его глаза больше не смеялись, а лицо приобрело выражения задумчивости и легкой тревоги. Он хотел уже что-то сказать, но тут в туалет ввалилось несколько человек, попахивая перегаром. Михаил подошел ко мне и взяв меня за руку, шепнул на ухо: - Это не лучшее место для разговора об искусстве, - и повел к направлению выхода. Мы прошли столики, барную стойку, где бармен уже суетился, однако Антона уже не было. Далее быстрым шагом прошли через танцпол и зашли в незаметную дверь позади диджейского пульта. Здесь, как я понял, был кабинет директора: два дивана стояли напротив друг друга, а у дальней стены стоял стол со старым кожаным креслом. На стенах висел такой же хлам, что украшал весь клуб. Только тут Михаил отпустил мою руку. Надо отметить, что руки у него были холодные, что лишний раз подтверждало, прозвище дали ему не просто так. - Это нормально нам здесь находиться? - спросил я, оглядывая кабинет, если конечно это можно было назвать кабинетом в том смысле слова, в котором оно употребляется. - Ненормально резать вены поперёк, - улыбнулся Михаил и полез под стол, доставая от туда уже начатую бутылку коньяка, - наверное Антон уже все выложил про меня, да? - Тебе же нельзя пить, насколько я знаю, - кивая на бутылку «Хеннеси». - Мне можно все, - отрезал мой пациент, - когда смерть дышит тебе в затылок, тебе уже, мягко говоря, глубоко плевать, что можно, а что нельзя. - Знаешь, не буду тебя отговаривать, но мне не хочется, чтобы ты здесь умер. Мои слова произвели на него впечатление. Он думал, что я буду читать лекции об его здоровье, и чтобы он подумал о своих родных, а вот нет. Хоть я выпил два литра пива, но я все еще нахожусь в своем уме. Миша, не послушавшись моего совета, все-таки налил два стакан, один из которых протянул мне. - Не чокаясь, - подмигнул мне мой пациент, - все-таки сегодня поминки, хоть и ирландские. Надо сказать, что после стакана хорошего коньяка сразу всё розовеет на глазах, мысли о моей работе медленно уплывают. Сразу стало тепло и уютно, даже в этой каморке, заваленной хламом. Тем не менее, я смотрю на Михаила и задаю очередной мучавший меня вопрос: - Ты подослал ко мне Антона? - А ты не так-то прост, как я думал, - засмеялся Михаил, - хотя это моя вина, что ты раскусил меня. Я сейчас имею дело с людьми, у которых мозг не больше, чем у курицы. Да, это я подослал к тебе Лопату. Но я просто хотел тебя чем-то занять, пока у меня были дела с директором. - Но почему ты не захотел со мной проводить личные встречи? - Это не я, не хочу. Это мои родители не хотят. Конечно, если мои кореша узнают, что я посещаю психолога, то это будет большой урон моей репутации, но мне плевать. Мне жить осталось всего ничего, а вот мои родители всерьез беспокоятся, если кто-то из их верхушки узнает, что их сын посещает психолога. Это будет очень жирное пятно на карьере моего отца. - А то, что ты имеешь дела с гопниками, никакого урона репутации не будет, - пытался съязвить я. - Моему отцу... хотя нет. Моей матери надоело, что я шастаю по каким-то подъездам, с разного рода бандитами и прихожу весь в синяках. Ко мне хотели приставить охрану, но я сказал, что выброшусь из окна, если они это сделают. Тогда моя мать стала пить и часто устраивать скандалы отцу, чтобы тот хоть какие-то меры принял. Надо отдать ему должное, так как он принял мой рок, а она нет. Но тем не менее, папе, видно, надоела истеричка-жена и поэтому он стал финансировать этот клуб, дабы знать, где я нахожусь и с кем. И я тогда и теперь не понимаю, почему все-таки тебя наняли мои родители? - спросил Михаил, подавая мне сигарету. Он еще и курит, тем не менее, я не стал ничего говорить и, молча принял косяк. - В смысле зачем? Мне объяснили твои родители, что ты агрессивный, приходил домой в синяках, связался с какой-то гопотой. Михаил молчал минуту, а потом усмехнулся и выдал: - Все-таки много денег у папаши я вытряс в последнее время. Скажи мне, психолог, какой смысл в этом фарсе? Я же все равно подохну рано или поздно. Тем более беспокоятся они никак обо мне, а как о себе, иначе бы они позволили мне встречаться с тобой. Вывод напрашивается какой? Что моих родителей беспокоит только власть и деньги, а умирающий сын только мешает приводить свои планы в жизнь. А тебя они наняли только для успокоения своей совести, мол, мы сделали все что могли, чтобы облегчить его страдания. Ага, как же. Свои страдания они облегчили, а я не страдаю, мне просто скучно. Я даже не знал, что ему на это противопоставить. Мысли от пива, коньяка и сигарет путались, однако, последний вопрос все-таки я хотел задать: - Почему та твоя картина с пейзажем висит в туалете? - А что в этом плохого, - пожал плечами парень, - то место - туалет - это моя галерея, потому что в настоящую музейную галерею, мне все равно не попасть. А зрители… зрители везде одинаковые. Здесь даже они более благодарные, чем та зажравшаяся элита. Меня радует то, что я никогда ей не стану, - со злостью выкрикнул мой пациент и, схватив бутылку коньяка, сделал большой глоток. Потом он посмотрел на меня, и взгляд его был удивленный. Я даже сначала не понял, почему он на меня так смотрит, но потом, я ощутил соленые капли на своих губах. Слезы? Я плачу? Неужели я все-таки чувствую к нему что-то? Мне его жалко или...нет. Это просто моя работа, я не должен был показывать свои чувства, это не допустимо....это не профессионально! Я был в растерянности и не заметил как он подошел совсем близко ко мне и, обхватив своими руками мою шею, поцеловал меня в глаза, а затем в губы, удаляя тем самым слезы, которые и не думали останавливаться. Его руки уже не были такими холодными, даже горячие. Я понимал, что это не правильно, но ничего не мог сделать. Мой разум был затуманен. А он лишь шепотом произнес мне на ухо: - Не надо меня жалеть. Но спасибо, ты, наверное, единственный кто меня понимает. А затем последовал долгий, страстный поцелуй, после которого наверняка будут синяки на губах. Его глаза были прикрыты, а ресницы немного дрожали. - Это не жалость, - повторял я, - это не жалость, - понимая, что зашел слишком далеко, что где-то проглядел момент, я хотел легонько оттолкнуть Михаила, но руки меня не слушались. Они только крепче его прижали, привлекая к себе. Мы оба повались на старый диван. - Тогда что это? – на ухо прошептал он, - любовь? Среди всей этой грязи и пошлость, тухлой рыбы и прокисшего пива, здесь, где каждая душа вселенная, которая полна черных дыр, среди этого разгула пьяных скелетов, на которых навешаны куски мяса, в которых, как опарыши, копошатся их мелкие заботы. Здесь пахнет кровью, ты не чувствуешь? Здесь убили человека. На этом самом диване. Разве здесь может быть любовь? – застонал Михаил, смотря мне прямо в глаза. - Ты – это твоя картина, что висит в туалете. Это твой ответ на вопрос, - бросил я свой ответ в черную бездну его глаз.