древнегреческий

у подростков всегда грязные ноги. никто не носит кеды летом, а через шлепки пыль толстым слоем ложится на маленькие ступни и размывается свежей росой. чтобы справиться с этой проблемой джемин придумал откручивать кран, который нужен для полива травы, и использовать его, чтобы терроризировать мозги джисону. — ты серьезно? зачем? они же все равно испачкаются. — у тебя ступни чернющие, на это смотреть страшно. — так не смотри. не отстирывается только вино с белой футболки, все остальное можно отмыть, избавить от пятен, вновь сделать белоснежным (джемин клянется: все, кроме ног джисона, им даже пришлось просить соседку скинуть мыло); они оба несовершеннолетние, вино на белой футболке им не грозит, маленьким алкоголь нельзя, так что максимум переживаний, — ворчащий джисон и выскальзывающее из рук мыло. джемин с детства выдумал (сам для себя и никому не рассказывал), что о всех заботиться не должен — обязан. мера этой выдумки теряется в глубоко посаженных глазах джисона и джемин сходит с ума по своей идее. если кто-нибудь обидит тебя, скажи мне. джисона обижает крапива возле дома, она больно жжется и оставляет ожоги на коже, обижают соседские собаки, постоянно лающие на каждого прохожего. старший брат, который отбирает его мороженое в жаркий летний день, — тоже джисона обижает. вот только джемину он об этом из какой-то детской вредности никогда не рассказывал. на потолке в светлой комнате джисона слишком много мертвых комаров, а отмыть руки никак не доходят: вот этот, справа например, пал смертью храбрых от маминого каблука, когда достал весь дом своим писком, а темная точка рядом, — муха, за которой они с джемином (господи, как странно) гонялись по всему дому несколько часов с честным пионерским желанием отпустить, но джемин перестарался и она пополнила это потолочное кладбище. джемин часто бывает у него дома, не только из-за мух, но ещё из-за вкусных сочных яблок и даже больше, — из-за джисона, который усердно пытается откусить кусочек, пока джемин из жалости не режет плод на дольки. единственный источник воды закручивают в середине июля из-за общего гениального знакомого, который попил оттуда и подхватил кишечную палочку. джисон после этой истории мысленно ставит себе галочку: «никогда не пить воду, которой ты моешь ноги» гордо думает, что вот так взрослые и набираются жизненного опыта. джемин им, в какой-то степени, тоже гордится. 200* год. или 201* год. может вообще, 202*? известно только одно, — джемин, как старый дед, пользуется отрывным календарем и ходит в кедах летом. (ты совсем, что ли, дурак? туда же песок попадает), а джисон не изменяет старым шлепкам.

«тебя все так же никто не обижает?»

детская вредность никуда не исчезает. «нет, не обижает» у джемина цвет волос меняется каждые полгода, соседка дарит ему шампунь, чтобы он смыл весь этот позор. — ну ты серьезно? это что, синька? джисон сдерживает смешок, когда видит как парень улыбается милой бабушке и обещает, что обязательно все смоет, вы только не переживайте. костры их юности горят голубыми волосами джемина, от них даже пахнет пеплом. когда соседка скрывается за дверью квартиры, джисон подбегает к джемину, целует его макушку и сразу становится в защитную позицию, потому что крепкие объятия и расцелованные щеки от такого милого жеста ему обеспечены. — это нападение? — джемин смеется. «это любовь» — думает джисон. — я бы даже сказал объявление войны. — на лестничной клетке светло и ясно, такое чувство, что джемин и не жил до того, как вышел сюда. как будто его жизнь и правда начинается где-то на пересечении их с джисоном этажей. вчера украли маленький вазон с засохшей фиалкой. они бегают друг к другу неприлично много раз за день, они выучили этот пролет наизусть, вазона с засохшей фиалкой, думает джемин, им будет не хватать очень и очень сильно. — целовательной? — только попробуй. джемин перехватывает его, обнимает со спины, гладит по животу и шепчет на ухо терпкое «люблю». у джисона от этого сбивается улыбка, его штормит и выворачивает миллионом других, более осмысленных слов. зачем говорить «люблю» если можно сказать, например: «ради тебя я готов вымыть ноги с мылом хоть сотню раз подряд» лето заканчивается формально: глубоко внутри все равно солнечные зайчики и июльские воспоминания о джемине, — как ветер перебирает его волосы во время езды на велосипеде, как солнце ласково гладит его лучами по щекам. у колосков пшеницы вкусный сладкий корень. джемин сидит рядом и выводит круги на запястье джисона, иногда отвлекаясь на собственное. смотрит на часы. у них много времени, счастье расползается пряными мурашками по джисоновой коже. он плетет венок из одуванчиков, пачкает себе руки желтым соком и все это ради усталого джеминового: — хватит пытаться напялить эту штуку мне на голову, там божьи коровки. я боюсь божьих коровок. — ты такой же душный как и этот день, честно. у них во дворе, ещё со времен войны, стоит большой сломанный фургон, который не убрали только потому что дети не разрешили: внутри можно играть в карты и гладить пыльных уличных котов, запрыгнувших через разбитое окно в салон, а больше для счастья и не нужно. когда джисону было восемнадцать, они с джемином лазили туда по вечерам, брали с собой банановые жвачки и долго-долго разговаривали. о чем? кажется, о море, надоевших родственниках и о том, каково целоваться после банановой жвачки. джисон отчетливо помнит, — сладко. у джемина много кто был, много кто будет, но в памяти навсегда одно: джисон ёрзает на его бедрах, то ли плачет, то ли просто скулит. расстегивает рубашку медленно, отвлекаясь на очередной всхлип (боже, все-таки плачет), кусает нижнюю губу, не свою, джемина и просит, просит, просит. — чего ты, ну? — джемин убирает его руки со своей ширинки, берет лицо джисона в собственные и большими пальцами растирает море слез у того на щеках. джисон замирает на секунду и вдруг так отчаянно трется о его ладони, что джемина пробирает крупная дрожь— все хорошо? все замечательно. боже, ты бы знал как все хорошо сейчас. — только попробуй рассказать кому-нибудь, что я заплакал, когда пытался расстегнуть тебе штаны. с древнегреческого переводится как «я люблю тебя» — не расскажу. «я тебя тоже»