полумертвое чудо

      только что наступившая осень беспомощно поддавалась еще не успокоившемуся лету, солнце жарило, словно и не сентябрьское вовсе, а июльское — от любого телодвижения по лицу скатывалась капелька пота. хенджин приподнимает козырек кепки, чтобы рукавом рубашки смахнуть со лба пот, тянется в карман за пачкой сигарет и ищет глазами нетронутое солнцем место. оно находится — за углом ближайшего здания, и хенджин небрежно плюхается на холодный бетонный порожек, попутно закидывая в рот сигарету и поджигая ее. последний год старшей школы — а ощущение, что прожил целую жизнь. хенджин не сделал ничего удивительного, не достиг каких-либо высот, а лишь просиживал свою задницу в одном и том же здании в течении долгих лет. на самом деле, по началу ему даже нравилось учиться — у него неплохо шел иностранный и, на удивление, математика, но с возрастом проблем становилось всё больше, и на учебу клался хуй всё шире. хенджина это совершенно не беспокоило, как и всё остальное, в принципе. хенджина вообще ничего не беспокоило. он уже докуривает сигарету и собирается вставать, как в паре сантиметров от него, под неразборчивые крики знакомых голосов, падает небольшая книжка в черном переплете. он поднимает взгляд на место, откуда эта самая книженция прилетела, и, увидев вполне знакомую картину, тяжело вздыхает. ким сынмин пришел в их школу лишь неделю назад, но уже стал обожаемым многими предметом для издевательств. а дело всё было в этой самой книге в черном переплете. сынмин всегда таскал с собой эту дурацкую книжку. если честно, хенджин ни разу не видел, чтобы он её читал — лишь к груди прижимает и не выпускает из рук ни на секунду. он носит её, словно какое-то сокровище, словно древний артефакт — выпустит из рук, и всему конец. с чувством справедливости у хенджина, в отличие от остальных чувств, всё было в порядке. он наблюдает недолго — лишь секунд десять, прежде чем встать со своего места и двинуться в сторону обидчиков. хенджин не был особо пугающим, не был хулиганом или местным бэдбоем, а дрался он всего пару раз — на пальцах одной руки посчитать можно, но его безразличный взгляд и вечная непредсказуемость действий заставили толпу немного отшатнуться назад. — да брось, хван, не порть нам веселье. один из одноклассников хенджина, державший сынмина под руку, криво ухмыляется, отчего у хенджина мурашки по спине пробегают. не от страха, нет — от раздражения, злобы даже. он ничего не отвечает, лишь подходит вплотную и, смотря неотрывно в глаза, медленно подносит к его запястью всё еще не затушенный бычок сигареты. — эй-эй, ты что делаешь? — одноклассник, испугавшись, резко одергивает руку, тем самым отпуская сынмина. а тот, в свою очередь, не ожидав этого, подается вперед и падает на хенджиново плечо. хенджин отбрасывает бычок в сторону и приобнимает одной рукой сынмина за талию, а второй оттягивает кожу под глазом вниз, высовывая язык. одноклассник лишь шикает на это, но хенджин знает — доставать его, как сынмина, не станут. он дожидается, пока толпа школьников медленно рассосется, аккуратно отстраняет от себя сынмина и полушепотом спрашивает: — в порядке? сынмин лишь слабо кивает в ответ, недоверчиво поглядывая на хенджина, пока тот подходит к книге и подбирает её. на открывшейся странице ему хватает вычитать лишь пару слов, чтобы понять, что это за книга. — библия? правда что ли? — он оборачивается на сынмина, который в спешке подходит к нему и вырывает книгу из рук. — эту книжку ты так яростно защищаешь? хенджин совершенно неприкрыто удивляется и издает довольно громкий смешок. сынмин лишь смотрит обиженно и немного злобно, прижимает книгу к груди, но по-прежнему ничего не говорит. где-то неподалёку раздается очень тихий, приглушенный звонок, и хенджин, хмыкнув носом и подмигнув сынмину, хватает с асфальта рюкзак и направляется к воротам школы. сынмин молча бежит за ним. //       во время большой перемены ученики разбредаются по всей территории школы в поисках места для перекусить, а хенджин, тем временем, ищет место для покурить. он особо и не размышляет — идет на то же место, где курил утром. по пути он уже достаёт пачку и цепляет одну сигарету, закидывая пачку обратно в карман. эту самую сигарету чуть не роняет, когда видит, что на порожке — его законном месте, сидит не кто иной, как ким сынмин. он неуверенно поднимает на хенджина свой неуверенный взгляд и всё также неуверенно машет своей тоненькой ручкой. хенджин зависает на пару секунд и даже оглядывается по сторонам — ему ли он вообще машет, и, убедившись, что рядом никого нет, медленно подходит к сынмину, закуривая. — я тут сижу, — он указывает зажженной сигаретой на бетонный порожек, на котором сидит сынмин, и тот резко встает, успев за секунду извиниться раз десять. хенджин снова зависает и странно косится на сынмина, но на порожек садится. — я хотел.. — он что-то неразборчиво мямлит, потирая локоть. — спасибо сказать.. — пожалуйста, — хенджин выдыхает сигаретный дым куда-то в сторону и довольно улыбается. двигается на самый край порожка и жестом приглашает сынмина сесть. тот секундно сомневается, поглядывая то на освободившееся место, то на курящего хенджина, но в итоге садится рядом. — курить вредно, — говорит сынмин, впервые уверенно. — умереть можно. хенджин на это лишь тихонько смеётся и затягивается сильнее. — в этом и смысл, приятель. \\       в пустом кабинете никого — хенджина оставили убираться и делать совершенно ненужную ему работу, за все прогулы и ссоры с учителями "за жизнь". хенджин, если честно, любит спорить — о смысле жизни, о предназначении людей, о религии. но, как правило, учителя принимают это за грубость, хамство, невежество, и споры хенджиновы никто не поддерживает. пока в его жизни не появляется сынмин. — бог всегда помогает нуждающимся! — да? ну и где же твой бог, когда над тобой издеваются? хенджин бы описал их отношения, как что-то на грани ненависти и взаимной симпатии. а может и не взаимной. но хенджину сынмин точно нравится. — когда ты уже поймешь, что не придет твой бог тебе на помощь? даже не потому, что его нет — а потому, что ему похуй на тебя. в мире семь миллиардов людей, и всем нужна помощь. что, думаешь — ты особенный? — он выдыхает сигаретный дым прямо сынмину в лицо и злобно тушит сигарету о кирпичную стену. — смирись уже — чудес не бывает. сынмин спорит яростно, иногда переходя на повышенные тона, строит обиженные моськи (не специально) и никогда с хенджином не соглашается. а хенджин уже не уверен — сынмин к груди библию прижимает, или сам к ней жмется. хенджин бросает тряпки, которыми вытирал доску, куда-то на пол, шлет всё это к чертям и уходит, хлопая дверью пустого кабинета. за углом школы, в тени высоких зданий, на хенджиновом порожке сидит сынмин и листает свою книжку. — ты чего тут? хенджин бросает портфель на асфальт рядом с сынминовым, достает сигареты из кармана джинс и закуривает. — слышал, что тебя убираться оставили — подождать решил. — а если честно? сынмин закрывает книгу, растерянно смотрит куда-то вдаль и вздыхает. — домой не хочу. — ого, даже у божьего мальчика проблемы в семье? сынмин легонько толкает его плечом, на что хенджин лишь тихонько и хрипло рассмеивается, и полушепотом, словно на грани истерики, отвечает: — вроде того. хенджин ожидает, что он сейчас начнет рассказывать о том, как всё достало, будет изливать душу, но он молчит, лишь смотрит себе под ноги туманным взглядом, будто задумавшись. хенджину отчего-то хочется говорить, хочется ему открываться. может, потому что он знает — сынмин будет слушать. — не знаю, что там приключилось у тебя, но если тебе станет легче — у меня недавно отец умер. даже сдох, я бы сказал, — сынмин непонимающе поднимает свой взгляд на хенджина, а тот тушит сигарету об асфальт рядом с подошвой своих кроссовок и достает еще одну. — он умер жалко, ничтожно, как какая-то псина, и, поверь, он этого заслужил, — подкуривает, бросает зажигалку на портфель; сынмин молча наблюдает. — он портил нам с матерью жизнь долгие годы, и можешь считать меня аморальным уродом, эмоциональным калекой — кем угодно, но когда он умер — я почувствовал облегчение, — затягивается, задерживает дым в горле на пару мгновений, выдыхает и почему-то улыбается; сынмин всё еще смотрит, не отрывая взгляда. — и даже какую-то радость — грустную радость, знаешь? странное чувство. сынмин хочет согласиться, хочет сказать "я понимаю", но он совершенно не понимает. он любил своего отца, уважал, даже хотел быть, как он. сынмин долго молчит, явно размышляя над тем, что стоит сказать и стоит ли говорить что-то вообще, но в итоге думает, что хенджин здесь сидит и открывается не просто так. — мой отец.. подарил мне библию за пару дней до своей смерти, — он выдыхает шумно, тяжело, будто сбрасывая с себя груз, что лежал на его груди уже очень давно. — сказал, что она — то, что помогало ему оставаться живым последние несколько лет. хенджин тушит уже вторую сигарету всё еще об асфальт рядом с собственной ногой и выплевывает раздраженный смешок. — без обид, но такой себе у тебя отец был, если в этом мире его держала какая-то книжка, а не собственная семья. слова хенджина бьют очень больно, окатывают ледяной водой и тоненькими иглами впиваются в кожу. его слова очень резкие, слишком напрямую, но хенджин по-другому не умеет. а самая большая игла, которая вошла почти в сынминово сердце — то, что хенджиновы слова имели какой-то смысл. он наблюдает, как хенджин медленно поднимается, цепляет портфель, уходит; и ему хочется подскочить, толкнуть его в спину, закричать, что он дурак, что он неправ; но он не может. в горле — иглы колющей правды, в глазах — слезы отрицания и обиды, в руке — библия, подаренная отцом. сынмин смотрит на неё долго, пристально, словно прожигая взглядом, смотрит хенджиновому силуэту вслед и бросает книгу в портфель. //       — люди создают прекрасные вещи, и сами же их уничтожают. учитель вбрасывает эту фразу как-то раз и заставляет напряжение звонкой тишиной висеть в воздухе. сынмин думает — если хенджин всё вокруг разрушает — значит, он это создал? и всё ли из этого — прекрасно? сынмину кажется, что хенджин в его жизни — мессия, что-то свыше, что-то особенное, но такое непонятное. сынмин пытался что-то создать, чтобы прочно за это ухватиться, но хенджин продолжал всё рушить — и все сынминовские принципы, и веру в бога, и надежду на существование добрых, искренних людей. не то, чтобы хенджин был неискренним, наоборот — он никогда не скрывал своих эмоций, не прятался за какими-либо масками и всегда говорил, что думает. но всё это — словно на пределе, словно на последнем издыхании. ни сил, ни эмоций у хенджина не осталось, и как бы сильно он не пытался быть искренним — со стороны он всегда будет казаться лживым куском пластика. — я буду тебя защищать, — говорит он как-то, уставившись на разбитый сынминовский нос. сынмин не понимает. — зачем? — ну, вот ты книжку свою почему защищаешь? — она мне очень дорога. хенджин в таких вещах очень слаб, неопытен — он совершенно не умеет выражать свои эмоции и понятия не имеет, как следует себя вести в подобных ситуациях. возможно, именно поэтому его слова кажутся ему какими-то идиотскими: — может, ты мне тоже дорог, — и плечами пожимает. хенджин постоянно глаз не сводит с сынмина — будь то меры его защиты, какая-то странная привычка или даже одержимость. хенджин смотрит пристально и немного задумавшись, ему хочется запустить пальцы в мягкие сынминовские волосы, потрепать их, навести беспорядок — точно такой же, что сейчас в его голове. хенджин не понимает, что чувствует, но что бы это ни было — оно делает его чуточку живее, заставляет испытывать что-то, пусть и не всегда хорошее. \\       они — привычно за зданием школы, всё на том же порожке, плечи невесомо касаются друг друга; привычно — вдвоем, у хенджина привычные ему вызывающие привыкание сигареты, у сынмина — такая же привычная зависимость от бананового молока, библия больше не в руках — в портфеле, но по привычному всегда с собой. их разговоры как всегда наполнены спорами, пустой болтовней ни о чем и, одновременно с тем, о чем-то безумно важном. — мы с тобой устроим революцию! совершим переворот! — сынмин взмахивает руками, толкает хенджина всем телом, громко смеется — шутит. — хорошо-хорошо, только молоко с губ вытри, — а хенджин улыбается так тепло, что оно, это самое тепло, разливается по телу хенджина, легкими касаниями плеч передается сынмину, и от них — идет по земле, стенам зданий, согревает случайных прохожих и утренних зевак, спасает от холода приближающейся зимы. — а давай создадим собственную религию! — сынмин вдохновленно вздыхает, пялится куда-то наверх, улыбается так, словно мир только что спас. возможно, так и есть. хенджинов мир уж точно. — и кому мы будем поклоняться? — никому, в нашей религии поклоняться кому-то не нужно будет. — и в чем её смысл? — делать людей счастливыми! — он повышает голос, удивленно восклицает, будто слова его были совершенно очевидными. — ты такой наивный, я не перестаю удивляться. — ты думаешь, что это невозможно? — конечно невозможно, дурачок, — хенджин наваливается плечом к его плечу, из-за чего они склоняются немного вбок, и треплет его волосы. мягкие, как он и думал. сынмин обиженно надувает губы, а потом поворачивается к хенджину лицом и говорит очень серьезно и уверенно: — ну и черт с ней, с религией этой. я верю в тебя, а ты веришь в меня — и этого, по-моему, достаточно. хенджин думает, что где-то в этот момент он и проебался. упал в темную бездонную пропасть чувств, о которых он и не подозревал. что его там ждет — он не знает, и это пугает его, но он лишь продолжает трепать сынмина за его мягкие пахнущие апельсинами и бананами волосы и не замечает, как его взгляд сползает на сынминовы губы. хенджин думает, что они, наверное, тоже мягкие. а еще он думает, что обязательно проверит это. //       красные яркие пятна контрастом выделяются на белоснежном тоненьком слое только что выпавшего снега. сынмин рвано и судорожно выдыхает изо рта пар, бесконтрольно трясясь всем телом, хенджин выдыхает сигаретный дым, прислонившись спиной и затылком о стену напротив порожка, где сидит сынмин. — ты можешь перестать реветь? — хенджин раздраженно бросает сигарету на асфальт, всё еще держит свой взгляд где-то сверху, чуть над головой сынмина. — ну хватит! сынмин утирает слезы, прикрывает рот рукой, ерошит свои волосы, но не может успокоиться. у него на коленях — разорванная библия, у хенджина — разодранные костяшки пальцев и разбитые губа с бровью. — нормально всё будет с твоей книжкой, — хенджин подходит к сынмину и присаживается на корточки, смеряя их взгляды, и кладет руки ему на коленки, поверх клочков страниц. — хочешь — прямо сейчас в магазин пойдем? за клеем, скотчем, степлером, да хоть за скрепками! мы твою книжку по кусочкам соберем. сынмин лишь продолжает утирать слезы и мотать головой, надрывно хныча. он поднимает заплаканные опухшие глаза на хенджина и, пытаясь сдержать вырывающийся поток слез, слабо шепчет: — не делай так больше. — как? — вот так, — он кладет свои руки поверх хенджиновых, аккуратно поглаживая большим пальцем запекшуюся на тыльной стороне руки кровь, случайно её размазывая. — какой же ты ребёнок, боже, — хенджин зачем-то обхватывает его лицо руками и не может перестать улыбаться. у сынмина на губах — привкус бананового молока, соленый от слез, у хенджина — только что выкуренной сигареты и металлической крови, засохшей на разбитой губе. сынмин слабо улыбается в поцелуй, а хенджин думает, что у сынмина не только волосы и губы мягкие — а сам он безумно мягкий, ты словно чуть надавливаешь на него и тут же проваливаешься. и хенджин тоже — провалился. \\       в их секретное уединённое место как-то приходит чанбин, их одноклассник, который в школе появляется так редко, что многие даже не помнят, как он выглядит. чанбин обозначает свою цель визита сразу же — "есть сигарета?", а хенджин хмыкает и кивает — "последняя". хенджин курит с чанбином одну на двоих, а сынмин не понимает, почему его это так злит. они невесомо касаются пальцами, когда передают сигарету из рук в руки, в шутку спорят, чья затяжка будет последней и, о боже, косвенно целуются. чанбин постоянно харкается, и это раздражает сынмина еще больше. — кстати, — он вдруг поворачивается к сидящему сынмину и зачем-то усмехается. — поздравляю. — это с чем? — помнишь парня, которого ты недавно избил? — теперь он поворачивается обратно на хенджина и забирает почти скуренную сигарету из его рук. — ну? — он уходит. сынмин облегченно и неожиданно громко выдыхает "наконец-то", а хенджин слишком довольно улыбается. — директриса сказала, что он заебал доставлять проблемы и вообще заебал, в принципе. ну, я утрирую, конечно же, — он тушит скуренную до фильтра сигарету о стену, кивает сначала хенджину, потом сынмину и уходит. хенджин смотрит ему вслед, а потом тихо и неуверенно выдает: — а это кто вообще? сынмин смеется и больше не злится. //       медленно заканчивающийся декабрь своим холодом проникает под самые кости, намереваясь заморозить всё изнутри. сынмин сидит на хенджиновых коленях, явно ни разу не замерзший, и впитывает хенджиново тепло и запах крепких сигарет. — научи меня курить. хенджин давится сигаретным дымом от этих слов, закашливается до слез, пока сынмин обеспокоено и растерянно хватает его за руку. хенджин прокашливается и поднимает взгляд на сынмина, в глазах его читается "какого хуя", а рука несильно сжимает сынминову. — хочешь научиться курить? зачем? — чтобы курить с тобой одну на двоих, конечно же, — и улыбается так мило, так по-детски. иногда сынмин думает, что, возможно, не появись в его жизни хенджин, он бы давно пропал. ввязался бы не туда, дружил бы не с теми, любил бы не того. сынмин думает, что хенджин — его спасение и свет, пусть он сам так и не считает. ему кажется, что без хенджина он бы никогда не взглянул на мир без розовых очков и глупых надежд, никогда не перестал бы верить всем подряд и определенно закончил бы очень скудно. хенджин как-то спрашивает "кто я для тебя?" после своего неуверенного "я, наверное, тебя люблю", а сынмин улыбки сдержать не может, смотря на чуть покрасневшие хенджиновы щеки. у него в руке сигарета — не библия, она даже не в портфеле больше — дома, запертая в тумбочке, неумело склеенная хенджином, запачканная его же кровью. "кто я для тебя?" спрашивает как-то хенджин. "не что иное, как чудо, — думает сынмин. — не совсем живое — полумертвое".