Контраст

      Шиничи молча смотрит в потолок, лёжа на своей кровати без какого-либо движения. Смысла говорить нет, он один — разве что лунный луч издевательски бегает по лицу, не давая вернуться не то в кошмар, не то в лучший сон в его жизни.       Усмешка. Кривая — словно излюбленный вором полумесяц. Но в этот раз Кид наслаждается отнюдь не ограблением, отчего дышать только тяжелее.       Стоит дойти до ванной. Умыться, снять с себя липкую паутину сновидения. Но вместо этого Шиничи продолжает лежать, всё также не в силах отвлечься.        — Ну же, Мейтантей, — вор смеётся, смеётся, чёрт бы того побрал. Лукаво усмехается, проводя языком по своим губам — но так, что лучше бы не делал этого вовсе. Жарко. От всего: от усмешки, от того, как Кид откровенно издевается над ним одним лишь кончиком языка, едва-едва приметного в полутьме, а главное — от близости. Дыхания переплетаются, пока жар чужого опаляет его собственные губы, будто целуя.       Одним движением Шиничи резко накрывается с головой, по-глупому прячась и краснея. Его никто не видит, но он всё равно не может вылезти оттуда, слишком поглощённый чересчур яркими воспоминаниями о сне — настолько, что они кажутся реальными.       Мгновение, и Кид целует, вжимая его в стену и удерживая руки своими. Перчатки слегка неприятно трутся о кожу, пока штука на монокле бьётся о ключицу — но Шиничи этого толком не замечает, просто не может, когда долю секунды назад издевавшийся над ним язык внезапно оказывается внутри его рта и не скромничает, исследуя.       Это очень странно. Но удивительно приятно.       Поцелуй скоро прерывается, и вновь слышен тихий смешок. Самый кончик языка мягко проходится по подбородку, пока Шиничи краснеет от стыда — увлекшись, он даже не заметил, как слюна потекла из его рта. И теперь Кид это слизывает?.. Зачем?       Ответ приходит почти сразу, когда вор спускается ниже, заостряя своё внимание на шее — особенно на кадыке, на который легонько нажимает самым кончиком, а после вновь проходится всей поверхностью языка. Иногда тот разбавляет ласки поцелуями и... засосами?... и Шиничи дрожит, невольно откидывая голову назад. Плевать, что он знает о воре малые крохи информации — рост, но не возраст, цвет глаз и любимую книгу, но не имя, что-то про родителей, но не мелочи из жизни. Ему хватает того, что уже есть: чужого, равного ему собственному, ума, потрясающих ухмылок, так откровенно издевающихся над ним даже в моменты, близкие к его победе, благородства. Шиничи знает достаточно, чтобы уловить самую суть характера Кида, который вечно убегает от него... Но не сейчас.       Шиничи спешно встаёт, не желая думать об этом дальше — как будто разум его об этом спрашивает — и практически бежит, как только может, в ванную. Не думать! Не вспоминать мягкость чужих губ, наглость рук в перчатках, так нахально изучающих его живот с грудью прямо под одеждой, нарочито задевая кожу самыми швами... Ох чёрт.       Шиничи не успевает заметить, когда его руки "освобождены" перед тем, как оказаться пойманными вновь — вот они удерживаются ладонями, а вот оказываются скованы ледяными наручниками, пока усмехающийся Кид пролезает в получившееся кольцо и довольно облизывается.        — Обнимешь меня? — и мучительно долгий взгляд прямо в глаза, сжигающий душу.       В ванной он тщетно опирается на раковину — как та только выдерживает его вес? — и тяжело дышит. Ненастоящие, приснившиеся прикосновения обжигают, фантомные пальцы вновь оглаживают живот, ощупывая мышцы, и реальность путается со сном.       В воду! Ледяную...       Неосознанно Шиничи тянет довольного вора на себя, послушно обнимая и слегка нажимая на чужую невероятно гибкую спину — занятия акробатикой и гимнастикой не прошли для того даром. Сейчас, совсем ненадолго вор наконец-то пойман, и от этой мысли кровь кипит не хуже, чем от прикосновений в самом низу живота. Более того — Кид желал быть пойманным, и именно им, Кудо Шиничи!       Тело быстро протестует против холода душа, издевательски окутывающую — с каких пор вода ощущается так неправильно?.. — и практически ласкающую, создающую контраст ощущений, от которого он дрожит только больше. Похоже на мазохизм, но в итоге Шиничи полностью подставляется струям под неплохим напором — почти царапающим его кожу, если верить сейчас гиперчувствительному телу, — пока воображение "услужливо" помогает представить на их месте руки Кида в промокших насквозь перчатках. Вновь игра "швов" и тела, воображения и до сих пор не пробудившегося сознания.       Хайбара, конечно, говорила, что его может накрыть гормональным сбоем — но он как-то о совсем другом думал!        — Неужели, Мейтантей? — шёпот в самое ухо, и мурашки бегут по всему телу — то ли от воспоминаний щекочущего ухо дыхания, то ли от совсем ледяной воды. Реальность и сон, воспоминание о нём, окончательно переплетаются, не давая различать их.       Где настоящий холод — здесь или во сне от сквозняка, дразнящие мокрые следы от поцелуев, и стенки? Что может распутать, освободить от оков смешения? Как это остановить — продолжать как можно дольше? Как так вышло, что он настолько хочет Кида — чужую загадку, ум, способности и тело тоже?       Душ не работает, не успокаивает его, делает только хуже. Тело бурно реагирует только больше, пока сознание не стесняется дорисовывать картинку с учётом ситуации, пока Кид ухмыляется кривее, будто окончательно сводя с ума и ловя в свои странные оковы.       Шиничи беспомощно сползает по стенке, тщетно хватаясь за края ванны и почти что ломает ногти, слишком сильно сжимая пальцы. Опирается, как может, и бессильно бьётся затылком, не зная, чего хочет больше всего: чтобы настоящий Кид был рядом и повторял каждый момент из его дурацких фантазий — или же был как можно дальше и не подозревал даже о самой малой их части?       И почему только реальность и это чёртово наваждение так отличаются?..