Цейлонский крупнолистовой

      Четыре двадцать утра. Широ пристально разглядывает циферблат, чуть заметно хмурится и обречённо вздыхает, чувствуя себя мальчиком, который слишком поздно возвращается домой после прогулки и ждёт нагоняя от матери. Правда, теперь случай несколько иной, поэтому на губах возникает неуместная улыбка. Впрочем, чувство вины от этого не исчезает.       Он аккуратно проворачивает ключ в замке и почти бесшумно открывает дверь.       Ухо различает тихий звон с кухни. Естественно, Адам не спит. Ещё или уже — не столь важно. Широ ведь знает, из-за чего.       Разувшись, он крадётся на кухню, заполненную блёклым утренним светом, и замирает на пороге. Адам наверняка слышит шаги, но даже не поворачивает головы. Он занят. Заваривает чай.       Широ скрещивает руки на груди и прислоняется к косяку. Сердце смущённо ворочается в клетке рёбер. Ситуация требует заговорить, но пока не время, поэтому Широ просто смотрит. На растрёпанные каштановые волосы. На широкие плечи под объёмистой серой футболкой. На прямую спину. Смотрит до тех пор, пока не заканчивается терпение, и только после этого осмеливается подойти.       Почти, но не совсем вплотную. Так, чтобы у рук была возможность на пару мгновений задумчиво повиснуть в воздухе, прежде чем лечь на чужие тёплые плечи. Так, чтобы зарыться носом в волосы на затылке Адама, закрыть глаза и замереть.       Уютный шелест сухих чайных листьев. Звон стеклянной крышки чайника. Звук льющейся воды. Кажется, даже клубы пара издают собственное тихое шипение. Так знакомо.       Адам — настоящий чайный маньяк. На памяти Широ он ни разу не прикасался к кофе и предпочитал чай вообще всем напиткам на свете. Время от времени он дегустирует новые сорта, но неизменно возвращается к своему любимому — цейлонскому чёрному крупнолистовому.       Широ наклоняется вперёд с твёрдым намерением перехватить взгляд Адама. Тот наконец поворачивает голову. На его лице — отрешённость.       «Пожалуйста, прости меня», — умоляет глазами Широ. Ореховые глаза за прочным щитом очков сурово сужаются: «Отойди, Такаши, ты мне мешаешь». Широ тут же отстраняется и поднимает ладони в очередном извинительном жесте. Адам подбородком указывает в сторону стола — «сядь», — и Широ послушно опускается на стул.       Тишина не давит — период бурных ссор и последующего гнетущего молчания у них давно остался позади, однако это не означает, что там же остались разногласия. Просто теперь метод решения конфликтов несколько иной.       Керамическое дно кружки стучит о столешницу. Одна оказывается перед носом Широ вместе с сахарницей, вторая остаётся на другом краю стола. Адам садится напротив и обхватывает горячую кружку длинными пальцами.       «Можно?..» — робко стреляет глазами Широ. Адам отвечает скептическим движением брови: «Тебе правда нужно разрешение на такую ерунду, или просто стыдно?» Усмешка Широ означает «наверное, не нужно». Он тянется к сахарнице. Ложка, доверху наполненная полупрозрачными белыми крупинками, медленно опускается, золотистая жидкость переливается через край, и сахар моментально окрашивается в светло-коричневый цвет. Широ любит этот тёплый и вкусный оттенок коричневого. Наверное, потому, что внешность человека, сидящего с ним за одним столом, — сплошь вот такие тёплые оттенки. А этого человека Широ любит очень сильно.       Адам пьёт чай маленькими глотками, не опуская кружку. По привычке катает жидкость на языке, смакуя вкус, прежде чем проглотить. Выглядит это…       «Ты что, пытаешься дразнить меня?» — удивлённо приподнимает брови Широ. «Мечтай, — закатывает глаза Адам и напоминает прищуром: — Я ещё злюсь вообще-то, не пытайся уйти от разговора». Широ опускает голову: «Да, прости. Я готов к покаянию». «Я ещё не допил». — Адам демонстративно делает новый глоток. «Я тоже». — Широ наконец откладывает ложку и тоже подносит кружку к губам.       Никто не торопится и не оттягивает момент. Чая хватает ровно настолько, насколько нужно.       Опустевшая кружка Адама отъезжает в сторону, а сам он наклоняется вперёд и складывает руки на столе. Пристальный взгляд. Чуть склонённая к плечу голова. «Я тебя внимательнейшим образом слушаю, Такаши».        — Извини, — со вздохом произносит Широ. — Я не должен был вот так срываться, не предупредив тебя. Испугался, что Кит не справится без моей помощи, и…        — «Кит» и «не справится» как-то не очень сочетаются друг с другом, тебе не кажется? — спокойно уточняет Адам.        — Это особый случай. Но я не оправдываюсь. Я должен был объяснить всё сразу. Прости меня.       Адам устало проводит рукой по волосам. Широ хочется перехватить эту руку и сжать в своей, но слишком далеко, не дотянуться. Чужой голос звучит всё так же ровно, но от слов неприятно сжимается сердце:        — Даже не знаю, что больше задевает: то, что ты ничего не сказал, или то, что ты, как обычно, и не подумал взять меня с собой.        — Адам…        — Который раз? Третий? Четвёртый? И даже спустя столько лет ты до такой степени не доверяешь мне, что бросаешься в авантюры исключительно в одиночку. Хотя нет — на пару с Китом. Тебе не приходило в голову хоть раз предложить мне поучаствовать? Я, знаешь ли, мог бы помочь.        — Я не хотел тебя впутывать.        — Боже, Такаши, мы живём вместе уже пять лет — во что ты там не хочешь меня впутывать?        — Послушай. — Широ всё же дотягивается до его руки, лежащей на столе, и накрывает ладонью запястье. Адам смотрит поверх оправы очков. — Ты прав, Адам. Конечно, ты прав. Я до сих пор боюсь… поставить тебя под удар. Подвергнуть опасности снова. Всё пытаюсь оградить от новой боли, а сам раз за разом причиняю её, что бы ни делал…        — Ничему тебя жизнь не учит.        — Это точно.        — Похоже, раньше я опекал тебя так сильно, что теперь ты просто пытаешься мне отомстить, — тяжело вздыхает Адам. — Хотя авантюристом ты был всегда.        — Видимо, это уже не изменить, — виновато улыбается Широ.        — А кто просит, чтобы ты менялся? Ты что, совсем меня не слушаешь? — Адам перехватывает его руку обеими ладонями и настойчиво произносит: — Такаши, я не прошу тебя измениться — я уже не тот наивный мальчик, которому было сложно принять истинное положение вещей. Я прошу только об одном: пойми, наконец, что меня можно впутывать во что угодно, и мне так будет гораздо спокойнее. А такими темпами моё сердце однажды не выдержит, и не говори потом, что я не предупреждал.       Не отнимая руки, Широ поднимается, обходит стол, наклоняется за спиной Адама и стискивает его в объятиях. Целует за ухом, в шею, в плечо и утыкается носом в ямку над ключицей. Каждое движение говорит: «Прости. Я тебя услышал. Пожалуйста, прости, что заставляю волноваться». Тёплые пальцы мягко зарываются в его чёлку и небольно тянут: «Почему ты такой идиот?»       Вслух, правда, Адам говорит другое:        — Голодный?        — Немного.        — Тогда давай завтракать. — Он встаёт, выпутываясь из объятий, и отходит к холодильнику. Медленные вялые движения заставляют Широ спросить:        — Всё в порядке? Ты ведь не спал. Может, лучше лечь?        — Сейчас уже поздно об этом волноваться. И я тоже проголодался.       Пока Адам возится у плиты, Широ не выдерживает, снова подходит к нему и прилипает со спины, теперь уже куда более уверенно обхватывая обеими руками и прижимаясь всем телом. Теперь это явное «я соскучился». Плечи Адама расслабляются, и он на секунду отвлекается от нарезки хлеба, чтобы провести кончиком носа по щеке Широ, безмолвно отвечая: «я тоже». А вслух спрашивает:        — Как дела у Кита?        — Уже нормально. Он передавал тебе привет.        — Весьма щедро с его стороны.        — Не обижайся на него. — Широ шутливо прихватывает губами мочку его уха. Адам фыркает.        — И в мыслях не было.        — Тогда откуда этот язвительный тон?        — Тебе показалось.        — Ладно.        — А что нового у Холтов?        — Продолжают свои исследования.        — Эта семья упорно поддерживает стереотип о том, что все очкарики очень умные.        — Забавно, но все очкарики, которых я знаю, действительно невероятно умны. В одного я даже влюблён…        — Такаши. — Адам легонько бодает его в висок. До сих пор смущается и пытается это скрыть.       Вздохнув, Широ вновь ныряет носом в ямку над его ключицей. Он дома. Дома. Дома…        — Адам.        — М?        — Сделаешь мне кофе?       Адам замирает и медленно поворачивает голову. В ореховых глазах читается сдержанное: «Ты издеваешься?»       Широ страдальчески морщится, а потом растягивает губы в беззаботной улыбке — «хорошо, сам сделаю» — и отходит к кофемашине. И не нужно оборачиваться, чтобы точно знать: Адам в этот момент опять закатывает глаза и беззвучно смеётся.