Доброе утро

Дело шло к ночи, на улице зажглись фонари, как-то необъяснимо, но вполне определенно изменился транспортный гул. На крыльце дома загорелись светильники, и только что в нем самом царила блаженная тишина. Правда, надежде на тихий вечер не суждено было сбыться, потому что почти сразу же за звонком микроволновки распахнулась и захлопнулась входная дверь и тут же заорал Валечка: – Володя, я дома! Владимир прислушался: шум в прихожей с легкостью соотносился со стадом бизонов, иными словами, Валечка мог быть один, но, скорее всего, приволок с собой половину группы. Холодильник был скорее пуст, чем полон, так что он подтянул к себе телефон и выбрал доставку пиццы. Сделав заказ, он пошел к ним, тихо сожалея, что с мечтой о тихом вечере придется распрощаться. Он ошибся: Валечка привел всего лишь четверых человек и Никиту Гриневича. Они с Валечкой были друзьями с младых лет, Владимир не раз и не два забирал их обоих из продленки; по благословенной воле высших сил Валечка решил учиться в том же вузе, что и Никита, но, к счастью последнего, на другом факультете. Это, впрочем, не мешало Валечке втягивать Никиту во все свои предприятия. Из последних — студенческий театр, забава приятная в той же мере, что и безумная, потому что Валечке не простые пьески подавай и уж тем более не КВН какой-нибудь, а что-нибудь концептуальное. Это не имело никакого отношения к специальности — Валечка учился на инженера, что до сих пор приводило Владимира в веселое недоумение, причем и специальность выбрал сам, и к поступлению отнесся с неожиданным тщанием. Учился он, как ни удивительно, тоже неплохо, хотя для него в первую, вторую и наверняка третью очередь важным было все, помимо учебы. Никита Гриневич наверняка предпочел бы спокойную жизнь, но Валечка назначил его своим лучшим другом и тщательно следил за исполнением этого назначения с обеих сторон. С другой стороны, это значило для Никиты не только участие в балагане, который Валечка с неподражаемым увлечением создавал вокруг себя, но и необходимость постоянно бывать у них дома. А против последнего Владимир не собирался возражать ни в коем случае. Владимир выдохнул и решительно вошел в гостиную, из которой доносились взволнованные голоса. Очевидно, Валечка в очередной раз намеревался поколебать основы мироздания, и куда более разумные окружающие тщетно и больше из упрямства, чем в расчете на успех, пытались его удержать. Последний шаг в гостиную Владимир совершал не без опаски: последнюю неделю Валечка был непривычно задумчив и рассеян, возвращался домой с кучей женских журналов, а на выходных ходил в женских туфлях на высоченной шпильке. Попытки расспросить не увенчались успехом, Валечка отмахивался, поводил плечом и жестом заслуженной оперной дивы отбрасывал назад волосы. Но, кажется, пришел час срыва покровов. Валечка был одет в джинсы и тонкий пуловер, а поверх — в короткое женское кимоно лимонно-желтого цвета с красными драконами. Он стоял на журнальном столике. На счастье присутствующих, это была монолитная штуковина, способная, наверное, выдержать гарцовку на кавалерийской лошади; Валечка, к его чести, не пытался проверить резистентность к динамическим нагрузкам, а просто стоял. Кстати, обут он был в красные сапоги до колена с мощным каблуком высотой сантиметров в девять. – Брат мой! – возопил он, заметив Владимира у двери, и простер к нему руку. – Ты не можешь противиться высокому искусству, которым мы освящаем стены! – Я остерегаюсь спрашивать, что за пьесу вы собираетесь ставить, – весело спросил Владимир, протягивая руку для приветствия стоявшим рядом со столом. Валечка упер руку в бок, повел плечом и начал накручивать прядь волос на палец. Они, от природы русые, но успевшие побывать окрашенными в самые разные цвета, отросшие до плеч после последнего эксперимента, были окрашены в чопорно-черный цвет. Он еще и губы накрасил в бордовый цвет. Владимир огляделся: Никита Гриневич сидел на подоконнике, скрестив руки на груди. Взгляд его предупреждал: не суйся, – Владимир и не рисковал, уселся на диван и распростер руки. – Итак, скажи мне, прекрасная дева, чем именно ты собираешься поразить простых смертных, – торжественно произнес он, стараясь звучать в тон Валечке. Тот возмущенно затряс головой. – Что за гендерная несуразица? – негодующе воскликнул он. – Ты за кого меня принимаешь?! Владимир только пожал плечами. – Ну ладно, – куда спокойнее сказал Валечка, спрыгивая со стола. – Баттерфляй. М Баттерфляй. Владимир нахмурился, подозрительно глядя на него. – И что, вы собираетесь петь? Вот просто так, не жалея несчастных зрителей? Какая жестокость! – Сразу видно необразованного нувориша, – вздохнул Валечка. – Впрочем, неважно. Так похож я на девку? Владимир внимательно осмотрел его. – Да как сказать, – осторожно произнес он, неуверенный, подразумевает ли Валечкин вопрос положительный или как раз отрицательный ответ, следует ли соглашаться или, напротив, категорически отрицать. – Очень хорошо! – воскликнул Валечка. – Ник, давай музыку. Володь, что там есть из пожрать? Никита мрачно посмотрел на Владимира, но послушно пошел к столику и поставил на него лэптоп. Владимир ожидал привычного мелодичного Пуччини, вместо этого содрогнулся, когда из динамиков полился рок-поп. Никита косо посмотрел на него и уставился на экран, делая вид, что для него нет ничего важнее эквалайзеров. У него были длинные волосы. Даже когда Валечке взбредало в голову изобразить на голове помпадур из кучи малы шиньонов, Никитина прическа не уступала ему ни в чем. Валечка даже однажды пожаловался Владимиру, что, несмотря на все его ухищрения вроде самых разных бальзамов и кондиционеров, Никитина шевелюра все равно будет лучше. «Карма сука», – печально вздохнул он тогда. «Или аммиак подлец», – подумал Владимир, но решил не спорить с ним тогда. Сейчас Никита не прятал их по привычке, просто прихватил на висках заколками. Когда он опускал голову к монитору, пряди волос нависали над глазами, и у Владимира зудели пальцы от желания спрятать их за уши. Просто пропустить между пальцев, по возможности прикоснуться губами, чтобы убедиться, что они и на ощупь такие же шелковистые и вдобавок ароматные, жаждущие ласки и способные возбудить куда сильнее, чем откровенные слова. – Значит, смотри, – говорил Валечка. Слова о пицце, которая должна вот-вот прибыть, оставили его равнодушным. Куда сильнее волновала пьеса, которую он жаждал показать ни в чем не повинной публике. – Там действующих лиц всего ничего. О, и Баттерфляй, ага. Кимоно не фонтан, но для репетиций пойдет. Я хотел красное, но было только такое. – Бордельный вариант, что ли? – вежливо поинтересовался Владимир. Валечка недовольно уставился на него. – Ну, бордовый полиэстер с кружевами, – пояснил Владимир, веселясь все больше. Валечка подпер подбородок кокетливо изогнутой рукой. – Ни-и-икита, – томно протянул он, – какой символ заключается в желтом? – Дифтерия, – буркнул Никита, уставившийся на экран компьютера с самым сосредоточенным лицом. Владимир не смог сдержать смешок. Никита мрачно посмотрел на него и снова вперился в экран с самым мрачным видом. Доставили пиццу. Владимир велел Валечке поужинать, прежде чем заниматься своими фиглярствами. В ответ он получил страстную, гневную и обличительную вещь о неоколониализме, обелении истории и европеизации культуры. «Ладно, ладно. Только не голодай», – отмахнулся он и сбежал на кухню, рассчитывая на пару часов тишины. Валечки хватило на пятнадцать минут. Он ворвался на кухню, волоча за собой Никиту. Тот вырвался из его цепких рук только у двери, отмахнулся и остался стоять, вцепившись в косяк и угрюмо глядя в пол. – Вовка, нам нужны декорации! – возопил Валечка. Владимир в задумчивости помассировал переносицу. – Какие именно? – флегматично спросил он, не желая думать о страшном. – Ну… – распростер руки Валечка. На нем было все то же кимоно, и волосы прихвачены алой лентой. Лицо его было выбелено, и под правым глазом красовалась слегка размазанная мушка. – Что-то восточное. Китайское. – Типа Великой стены? – усмехнулся Владимир. Он был вознагражден: Валечка задумался и заметался по кухне, терзаясь, очевидно, между желанием отчитать брата за фиглярство и опасением, что это вызовет вполне справедливое негодование с его стороны. Более того, Никита взглянул на него — удивленно и, кажется, с одобрением. – Нет. – Валечка простер руку к Владимиру. – Нет. Что-то поскромнее. Флаг КНР. Найдешь? – Погодь, брате. – Владимир хлопнул в ладони и встал. – Мы говорим о Баттерфляй. Какая к херам КНР? – Ты! – воскликнул Валечка, уставив на него указательный палец. – Ты! Проклятый капиталист и эксплуататор! Владимир скривился. – Что не так? – Постмодернизм, – буркнул Никита и ушел. Валечка бушевал дальше, а Владимир растерянно смотрел Никите вслед. Через четыре дня театральная группа в полном составе собралась в гостиной. Владимир, когда вернулся с работы, неожиданно обрадовался — что ярко-красной тунике, в которую вырядился Валечка, что музыке, ревевшей из колонок, а куда больше Никите, стоявшему на кухне в полутьме и медитировавшему на закипавший чайник. – Что-то Валик сегодня особенно шумит, – произнес Владимир, открывая холодильник. Никита мрачно посмотрел на него и отступил к стене. Владимир бросил на стол упаковку с ветчиной, масло и пикули. – Присоединишься? – предложил он и, не спрашивая, поставил на стол две большие кружки. – Это он, потому что роль требует, или по зову души? Никита отошел к окну и сунул руки в задние карманы джинсов. Музыка в гостиной стихла, но вместо нее Валечка начал громко объяснять что-то приятелям. – Его душа все время куда-то зовет, – буркнул Никита, отворачиваясь. Владимир поднял брови и, подумав немного, задумчиво кивнул. – Тебе черный. Без сахара, можно с медом, да? – говорил он, кладя в кружку пакетик чая и ставя на стол банку с медом. – Да ты садись, не маячь в темноте, а то я тебя за призрак отца Гамлета приму. Чего доброго, с ума сойду от недопонимания. – Ты и так не так чтобы сильно здоров, – буркнул Никита. Но сел. Съехал вниз на стуле, втянул голову в плечи. – Ну… да. Без справки. Как-то обходился до сих пор, – добродушно отозвался Владимир. – Рядом с Валиком это определенно достижение. Никита фыркнул. Он не вынимал рук из карманов, не поднимал взгляд на него, на попытки разговорить реагировал односложно, не скрывая непонятно откуда взявшейся и, как убеждал себя Владимир, непонятно на кого, но явно не на него обращенной неприязни. На кухню ворвался Валечка, обутый в ярко-красные сапоги на шпильке и обмотанный в красное же полотнище, сделал себе бутерброд и долго объяснял Никите, что именно тот должен сделать и как быстро. Тот послушно пошел за Валечкой, но через десять минут вернулся и сел напротив Владимира, подтянул к себе кружку и навис над ней. – Они там расходятся, – буркнул он. – Что-то сломали. И Валик говорит, что ему нужно что-то там. Дофига. – Какая прелесть, – усмехнулся Владимир. – Ты-то останешься? Чай еще не остыл, бутеры не съедены. Все такое. Никита долго смотрел на него, но ничего не ответил. Через две недели Валечка и Никита устроились в Валечкиной комнате. «Саундтрек сводить», – величественно пояснил Валик брату. Владимир изобразил благоговейную физиономию и расположился в гостиной, не желая пропустить, когда — если — эти двое решат отправиться в ночь глухую. Он не просчитался: через два часа Валик решил, что им следует отметить промежуточный успех, и открыл по бутылке пива. Никита молчал все то время, пока Валик хвастался успехами, и упрямо молчал на все вопросы, которые Владимир задавал ему. Со слов Валечки выходило, что пьеса хороша, а они так вообще замечательны, что для пущего ее успеха требуется некоторое количество реквизита и Владимир определенно должен быть горд, что ему предоставляется эта великолепная возможность послужить музам театра, музыки и всего прочего, пусть и всего лишь кошельком, а не талантами. – Тем более у тебя совершенно деревянная пластика, – безапелляционно заявил Валечка в конце. – Ужас, – охотно подтвердил Владимир и чокнулся с ним. – Это не повод для обвинения, – процедил Никита. – Разумеется, – согласно кивнул Валечка и потрепал его по колену. – Более того, по вполне объяснимым, мещанским и филистерским причинам Вовчик не убивается по этому поводу совершенно. С чего бы он и должен был. Никита скрипнул зубами и уставился в пол. – С чего бы я должен, – снова согласился Владимир. – Каждому свое, Никита. Валик освещает мою скудную, сирую и убогую жизнь своим ярким светом, я умащиваю его дорогу кирпичами из презренного металла. Все счастливы. – Это прекрасная метафора! Я требую занесения ее в свитки моих будущих пьес! – воскликнул Валечка, вспрыгивая и взмахивая руками. По печальному стечению обстоятельств, в его руке все еще была бутылка с пивом, и оно-то плеснуло на Никиту и Владимира, разлилось на стол и немного на пол. – Валик! – рявкнул Владимир, смахивая с себя пену. – Марш за тряпкой! Валечка вскрикнул: «Ой блин», – и понесся на кухню. – Вот же лопух, – скривился Владимир, вытирая лицо. Затем он посмотрел на Никиту, растерянно встряхивавшего руками и недоуменно моргавшего. Он поднялся сам и потянул его вверх. – Пойдем-ка, умоемся. – Да я сам, – неуверенно сопротивлялся Никита, но позволял тащить себя. Владимир включил воду и умылся, стянул рубашку и тяжело вздохнул. – Сейчас принесу тебе чего-нибудь. Ты умывайся пока, – сказал он, кладя руку Никите на плечо. Тот развернулся к нему – как бы не впервые смотрел прямо в глаза, и как бы не впервые в них было нечто, от чего у Владимира перехватило дыхание. Никита сжал руки в кулаки и напрягся. Владимиру не пришло в голову ничего, кроме как спросить: «Все в порядке?». Никита сшиб его руку со своего плеча. Это было проделано убедительно — и при этом Владимир не был убежден ни на гран. Он развернул Никиту к себе и обхватил его лицо обеими руками. На его волосы попало пиво, и они липли к пальцам. Шея на затылке была покрыта испариной, а под подушечками ладоней отчаянно бился пульс. – Что ты? – прошептал Владимир. – Что ты? Никита попытался вырваться — или сделал вид, что хочет этого. – Все в порядке, – тихо произнес Владимир, прижимаясь лбом к его лбу, закрывая глаза и вслушиваясь в дыхание. Никита, к его щемящему удовлетворению, не дышал. Только сердце билось лихорадочно, почти заглушая его собственный пульс, и руки разжались и робко легли ему на спину. Владимир осторожно прикусил его губу, готовый к любому, наверное, ответу — к поцелую или к удару. И все же он не был готов к отчаянным объятьям и рваному вздоху. Он попытался сказать Никите что-то рассудительное и разумное, подобающее взрослому человеку, который желает сберечь юнца от неблагоразумных поступков, только кожа под его руками была горяча, объятья сильны и губы настойчивы. Он крякнул, ушибившись о раковину, затем Никита, стукнувшись локтем о шкафчик. И после нескольких минут, во время которых оба они не способны были слышать ничего, Никита стоял, затаившись, подставив лицо под легкие, лихорадочные поцелуи, словно запоминал их. Только тогда Владимир услышал, что в дверь осторожно стучат. – Ну, – отозвался он, загораживая Никиту. – Я тут… – вкрадчиво произнес Валечка, приоткрывая дверь, но тактично не заглядывая внутрь. – Мне тут позвонили, позвали в клуб. Я уже такси вызвал. Вы же тут в порядке? Владимир усмехнулся и погладил растерянно смотревшего на него Никиту. – В полном, – ответил он. В версию о клубе верилось с трудом; впрочем, звонить Валечке Владимир не рискнул. Но ранним утром он в задумчивости шагал по кухне, дожидаясь, когда будет готов кофе. О чудо, Валечка вернулся, несмотря на несусветную рань. Свежий, благоухающий, одетый почти прилично. – Что за клуб такой? – флегматично спросил Владимир, изучая скинни-джинсы на Валечкиных ногах, щедро испещренные прорехами. – Элитный, – томно протянул Валечка, обошел его и плюхнулся на стул. Против воли Владимир смешался под его насмешливым взглядом. – А ты лох, – торжествующе сказал Валечка. – Ты мог сделать все то же самое, но куда раньше и значительно более эффективно. Но твои превратные представления о благородстве почти завели тебя в тупик. Но я рад, что ты почти облагоразумился. Владимир только и смог закатить глаза. – Балбес, – вздохнул он, подозревая, что спорить с Валечкой — себе дороже. Так что он поставил кофейник на поднос, где уже стояли две чашки, и понес его наверх. В доме пока еще царила блаженная тишина; из-за штор в спальню пыталось заглянуть робкое мартовское солнце. Владимир поставил поднос на тумбочку и сел на кровать. Никита спал крепко, передвижения по комнате не способны были его разбудить. Возможно, Валечка мог рассказать ему куда больше: о том, что раздражение Никиты, его неприязнь были всего лишь попыткой скрыть совершенно иные чувства. Возможно, Валечка и Никите мог рассказать немало: что не желай Владимир видеть чаще именно его, не дождался бы Валечка щедрот на все свои задумки. Он погладил Никиту по плечу, подумав, что младший братец припомнит ему многократно свою прозорливость. Впрочем, за нежданное, в чем-то незаслуженное счастье — малая плата. Он раздвинул шторы; Никита закрыл глаза рукой и сморщился, затем принюхался. Владимир осторожно поцеловал его, наслаждаясь жадным ответом. – Доброе утро, – прошептал он. Никита отвел руку от глаз и положил ему на затылок. Его глаза лучились радостью и недоумением. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя и убедиться в реальности происходящего. Никита счастливо улыбнулся Владимиру. – Доброе, – ответил он. – Замечательное.