Морфий

Это состояние было ему знакомо. Отчаянно цепляясь за жизнь, тело отказывалось воспринимать сигналы, инстинктивно отключало десятки функций, чтобы избежать перегруза. Боль оставалась, от неё нельзя было отмахнуться — она была слишком настойчивой и всеобъемлющей; но всё это происходило так далеко, так нечетко и смутно, что уплывать по течению с каждой секундой становилось все проще и проще. Прямо как четыре года назад. Было мокро. Он не мог понять, кровью или просто водой тяжело набухла одежда. Хотелось вскочить, брезгливо сбросить грязное, смыть склизкую муть с кожи; но получалось только моргать. Один глаз был поврежден; трепетали слипшиеся окровавленные ресницы, невольно текли слёзы. По щеке щекотно ползло какое-то маленькое насекомое. — Я не знаю, как тебе помочь… — Всхлип. Он напряг слух, усилием воли заставляя рассудок различать слова и распознавать их смысл. Каждое отдельное действие ложилось на плечи непосильной ношей; он забывал, как люди сглатывают слюну и дышат, все естественное стало сложным и невыносимым. — Слишком много крови… Внутренности… Рука… Хоть бы морфий, хоть что — дать тебе уснуть, наконец… — Ханджи. — Губы двинулись, но звука не последовало. Он попробовал снова. — Ханджи. Сбоку шумно ахнули, трава зашуршала; над ним склонилось мутное, серое, взъерошенное. Осторожные пальцы прикоснулись к щеке, сбрасывая муравья на землю. — Всё хорошо. — Улыбка. Чужие теплые слезы капнули ему на лицо. А может, снова пошел дождь. — Всё хорошо, Ривай. Мы в безопасности. Мы спустились ниже по реке, здесь нас не найдут. Они нас не найдут, всё хорошо. Потерпи. Ты выживешь. Он умел распознавать ложь — не всегда, но умел. Сейчас ему лгали. Но волновало его не это. Ему важно было знать. — Зверь? — выхрипел он еле-еле. Силуэт Ханджи всколыхнулся, пошел рябью. Глаза резало; он закрыл их, прислушиваясь яростно-яростно, боясь, что не успеет узнать ответ. Тишина была слишком долгой — хотя, возможно, ему это просто казалось. Время уже тянулось как-то по-другому, и он подумал: видимо, так начинается вечность. — Мертв, — прозвучало, наконец, раскатом тихого грома на горизонте. — Он не выжил. Взрыв повредил позвоночный канал и спинной мозг. Он не смог регенерировать. С Зиком покончено, Ривай, ты исполнил свою клятву. Ты исполнил свою клятву. Что-то лопнуло внутри него в этот момент, как очень тонкая, туго натянутая струна — с негромким, почти мелодичным звуком. Он был свободен. Ему больше не нужно было никуда идти. Так, наверное, чувствовал бы себя каторжник, который четыре года влачил по глубокому снегу неподъемные кандалы и вдруг по волшебству оказался на дне теплого озера — захлебывающийся, умирающий и благодарный за чудо. Он устал, и страшно ему не было. Он ждал встречи. Он верил, что она грядет. Мама говорила, что хороших людей не разлучает смерть. Ему хотелось запрокинуть голову и смеяться — громко, заливисто, во все горло — как смеялся Эрвин, когда они оставались одни: над его несмешными шутками, над глупыми книгами, над собственной неуклюжестью. Но сил не осталось. Он больше не мог открыть глаза. Только дернулись уголки губ: люди, знавшие его достаточно долго, могли угадать в этом выражении улыбку. — Хорошо. Море травы зашумело вокруг громко-громко, захлестывая его с головой, поглощая последнее слово.