Наваждение

      Ченлэ не понимает, в какой момент времени в их компанию влился Пак Джисон, двоюродный брат Джено. Просто в один день Джено пришёл с ним и сказал: «Это Джисон, он мой двоюродный брат, позаботьтесь о нём». Ченлэ пообещал себе хорошенько позаботиться о Джисоне… Желательно на горизонтальной поверхности, но не решается на это, потому что у Джено рука тяжёлая.       У Джисона в волосах путается шальной ветер, закатные лучи солнца ласкают бледную кожу, а улыбка настолько искренняя, что у Ченлэ перехватывает дыхание. Что этот ребёнок забыл здесь? Среди них? Самых отбитых подростков? Они сидят на заброшке, пьют светящуюся жидкость, что приятное тепло распространяет по телу, и пускают кольца дыма. Джисон так не делает, потому что ему нельзя, он просто наблюдает за всем этим, иногда шутя так, что их смех разносится по округе.       Ченлэ не знает, от чего он дуреет больше: от светящейся жидкости или невинного Джисона? У него на глазах дымка из дурмана и Пак через неё такой особенный, совсем малыш, которому не место здесь. Он улыбается, когда Джемин что-то шепчет ему на ухо, и краснеет так сильно, что даже при полумраке видно его алеющие щёчки, которые неимоверно хочется расцеловать. Ченлэ затягивается, впускает в лёгкие приторный ментоловый дым, а после выпускает кольцами, что быстро растворяются в воздухе. Как же он хочет быть дымом.       Он забирает у пьяного Донхёка светящуюся жидкость и залпом выпивает половину, а потом натыкается на взгляд Джисона. Ему хочется верить, что это просто так хрусталик отражает и на самом деле у Пака не черти в омутах играют, а веселье. Джисон — само безумие, от которого рвёт крышу так, что Ченлэ становится жарко и желание распространяется где-то внизу живота, оседая приятной истомой. Это наваждение он пытается подавить, прогнать и забыть про него, но оно само идёт к нему в руки в лице милого шестнадцатилетнего Джисона. К слову, Ченлэ двадцать.       Джисон садится рядом с ним целомудренно, еле касаясь своими коленками его, смотрит на всех остальных, которым уже совсем нет дела до двух друзей. Донхёк давно перешёл черту «просто друг» с Марком, поэтому никто не удивляется, когда двое покидают заброшку под пьяные хихиканья Джено и Джемина. Пак чуть смеётся с Ренчжуна, который «случайно» упал на Джено, а после «случайно» затянул Джемина в поцелуй. Ренчжун сам по себе «случайность» в этих отношениях.       Ченлэ хочется уйти, потому что его фетиш (а он не сомневался в этом) сидит слишком рядом и плевать на несколько сантиметров между ними. Биты «Guts over fear» будоражат нутро, Чжон расслабляется под протяжные ноты Sia и реп Eminem, а потом чувствует соприкосновение чужого бедра со своим. Он переводит взгляд на ноги, поднимает чуть выше и натыкается на карие омуты, в которых светятся неоновые вывески с заброшки. «Passion» так вульгарно отсвечивает в них, что Ченлэ сглатывает слюну от такого зрелища, и его кадык нервно дёргается. Горячее дыхание опаляет его шею, а до ушей доносится сладкое: — Хён хочет меня?       И Ченлэ готов кончиться как человек от этого вопроса, потому что в следующую секунду Джисон целует его, совсем не целомудренно и не по-ангельски. Нет, сначала он просто прижимается к губам, оттягивает нижнюю, посасывая её. Ченлэ ещё был в силах это остановить, но только не тогда, когда тёплый язык коснулся его губ. Джисон хотел всего и сразу, потому в нетерпении сел на колени Чжона, прижимаясь к нему всем телом. Джисон — хуже безумия, хуже помешательства и фетиша в сто раз.       Пак шарит руками под футболкой Ченлэ, оставляя после каждого прикосновения ожог, что жжётся желанием, которое переходит совсем не в то русло. Ему хочется верить, что это сон, и он сейчас проснётся в своей постели, а в его жизни не будет Джисона. Но все его надежды рушатся, когда подросток касается того, чего касаться не должен был.       Отрывается на доли секунд, разрывая поцелуй и заглядывая в глаза, и чуть сжимает, видя, как Ченлэ плохо (хорошо). В этот момент Чжон чувствует себя грёбанным грешником, которого сослали в ад, а его персональным котлом был грёбанный Пак Джисон — невинный двоюродный братец Ли Джено, которого он не собирается отпускать всю ночь. А Джисон и не против.       Как они добрались до дома Ченлэ — остаётся загадкой. Но Джисон по-хозяйски валит его на кровать, тут же наваливаясь и заключая в самый развратный поцелуй, который когда-либо был у китайца. И тут вопрос в другом — кто же грешен больше: Ченлэ или Джисон? Конечно же, никто на него ответит, потому что звук молнии джинс звучит слишком громко в тишине комнаты, а Чжон понимает, что точка достигнута.       То, что этот парень вытворяет с его телом, не показывают даже в фильмах для взрослых, потому Ченлэ протяжно стонет, когда чувствует, что Джисон седлает и целует куда-то в ключицы, пытаясь заглушить удовольствие. У Чжона перед глазами всё двоится, кружится и в голове такой друман, что едва различимый шёпот он слышит как гром среди ясного неба: — Хён может делать со мной всё, что хочет.       Всё, что помнит Ченлэ, это то, как ритмично выбивал стоны, оглаживал тело и дарил поцелуи в хаотичном порядке, кусал до отметин и слышал звонкое «хён», получая взамен красные полосы на спине и горячее дыхание куда-то в сгиб шеи. Если Джисон чистое безумие, то Чжон тот ещё псих, потому что поддаётся на провокации этого парня и делает то, что хочет, то, о чем желал несколько месяцев с тех самых пор, как узнал его поближе.       Джисон выгибается, стонет, кусает, целует, растворяется в Ченлэ. Отдаёт себя без остатка, не надеясь на что-то большее после, потому что Джено дал красноречиво понять, что «Ченлэ не нравятся мальчики-одуванчики, малой». Сколько времени он тренировался перед зеркалом, чтобы вытеснить из себя стеснение и невинность. У него получилось. Не кто-то, а он беспорядочно шепчет какие-то слова на ухо, не кто-то, а он получает удовольствие. Ченлэ его краш, Ченлэ его.       Накрывает их как-то незаметно. Джисон сразу засыпает, а Ченлэ приходит в себя и не может понять, что же случилось. То ли он так сильно хотел Джисона, что сдался без боя перед его напускной невинностью, то ли Джисон так сильно желал его в себе, что решил первым сделать шаг. В любом случае, всё это случилось и у Чжона кружит голову от осознания того, что он опорочил ребёнка. Хотя, судя по навыкам этого самого ребёнка, кто тут кого ещё опорочил.       Наваждение спало, но щемящая нежность никуда не делась, а значит, то, что Ченлэ считал одержимостью, вполне можно назвать симпатией или даже любовью. Затягиваясь ментолом на балконе, он смотрит на чудо в своей кровати, которое десять минут назад так энергично доказывало, что принадлежит только ему, и понимает, что отпустить Джисона сейчас и списать всё на алкоголь — будет самым идиотским поступком, который он совершит в своей жизни. Поэтому он тихо возвращается обратно в кровать и прижимает вымотанного парня к себе.       В планах Джисона было свалить тихо с утра, но никак не входило то, что Ченлэ будет обнимать его, что не выберешься. Он медленно начал выскальзывать, когда почувствовал, что руки Чжона напрягаются, сжимая его крепче, а ровное дыхание чуть сбилось. Пак замер, а после, когда вновь попытался выбраться, услышал чуть хриплый шёпот: — Хён повторит то, что было ночью в два раза яростнее, если ты сейчас же не перестанешь дёргаться.       То ли Джисон действительно так сильно хочет Ченлэ, что вновь дёргается, то ли Ченлэ так сильно хочет Джисона, что плюёт на свою угрозу и валит Пака на подушки. В итоге Джисон всё ещё безумие, а Ченлэ тот самый псих, который заболел им.