назад в будущее

Хенджин выныривает из прошлого, словно его выталкивают наверх холодные соленые воды океана, в которых он провел слишком много времени. Словно из воды рождается новое существо. Его выплевывает на поверхность, в пустоту мира, и еще какое-то время он находится в этом подвешенном состоянии, непонимающий, ни где он сейчас, ни где был до этого, ни что он вообще такое. Воистину, как новорожденный: подслеповатый, не ориентирующийся, несамостоятельный. После каждого прыжка организм обновляется, обнуляя счетчик всего накопленного и приобретенного во время путешествия (годы и болезни – ментальные и не, откатываются до «заводских настроек»), но он еще никогда не был настолько сбит с толку, возвратившись. Каждое путешествие – стресс и интересный опыт. Но все же, они никогда так не пугали. Пульс запредельно частит, биение сердца нестабильно – и датчики пищат (и писк долбит в барабанные перепонки), и почти достигают критических отметок, пока он жмурится, привыкая к искусственному освещению в помещении и ощущению своего сознания в теле. И не смотрит никуда, кроме как вперед перед собой, поэтому не видит: Бан Чан обеспокоено сверяет данные, хмурится – меж ровных бровей залегает росчерком морщина, портит молодое красивое лицо. Его кипельный белый халат в этом отвратительном освещении люминесцентных ламп разъедает глаза, когда Хенджин все же фокусируется на нем взглядом. Постепенно приходят и остальные ощущения, возвращаются воспоминания: серое от дыма небо, выжженная пустошь – последние травинки догорают – и бесконечно горячая земля, не спасали от жара даже толстые подошвы ботинок. Воспоминания мелькают короткими, но яркими вспышками, отдаются болезненным спазмом в висках. И тогда уже он сам избегает смотреть на Чана. В нем селится необъяснимая тоска, словно из него выбили кусок грудины, образовавшуюся пустоту не нашли чем заполнить, и она теперь всегда ноет ноет болит. Тишину режет его голос, непривычно хриплый, прерывистый: – Мне кажется, я... – Хенджин хочет звучать спокойней, но получается только с какими-то отдышками, словно он пробежал кросс (или убегал от кого-то. или от чего-то) – я увидел конец света. Чан возвращает внимание с мониторов на него, гримасса неверия стынет жесткой маской на лице: – Ты что-то путаешь. По моим подсчетам, ты прыгнул в двадцатые годы двадцать первого века. Бан Чан нервным жестом пятерней зачесывает упавшую на лоб выбеленную челку. Подходит ближе: – В прошлое, Хенджин. И смотрит на него, словно на сумасшедшего. Наверное Чан думает, что Хенджин реально рехнулся. Хенджин очень хотел бы, чтоб это было правдой, но. Но датчики в полном порядке, они показывают, что прыжок прошел успешно, никаких сбоев или ошибок в системе, а с введенными координатами все в порядке до последних секунд. На белом халате Бан Чана Хенджин замечает пару капель гранатового сока, рубиновые, будто чья-то закипевшая кровь. «Доктор Франкенштейн», выстраивается в его сознании ассоциативный ряд. – Я видел, – уже спокойней звучит Хенджин, – как земля горела. И на месте Сеула была пустошь и пепелище. А людей – не было. Родинки на его лице, не скрытые, как бывало обычно, тональным кремом, россыпью созвездий лежат на коже. Яркие, привлекающие внимание. Бан Чан любит на них смотреть, если быть откровенным. И так не к месту виснет сейчас, заглядевшись. Столько лет прошло с момента их знакомства, целая вечность, а он все еще испытывает восхищение, будто видит их в первый раз. Он помнит, как это было: мицелярная вода на ватном диске стирала ровный слой тона, и под ним – эти чудесные, прекрасные звезды. И так хотелось, чтоб Хенджин больше никогда не прикасался к маскирующим их тональникам, забыл об их существовании. – Ни единой чертовой души, Кристофер. Чан дергается, слыша свое английское имя, которое Хенджин использует в исключительных случаях. – Вселенная умирает, Кристофер, и делает это одновременно во всех временных ветках. Каждый год, час и секунда прошлого, и в скором времени настоящего – она умирает. В муках и агонии. Писк датчиков на фоне постепенно утихает и между ними повисает молчание. // Если бы Бан Чану сказали, что конец всему наступит в его смену, он бы, пожалуй, не пришел на работу. Плюнул бы на эти казенные стены, чересчур стерильные и душные, и просто не вышел бы из дому в положенные восемь тридцать утра. Не стал бы отвечать на звонки от начальства и вовсе, может быть, выкинул телефон из окна: бетон не оставил бы тому ни шанса. Может быть, он взял бы отпуск, и самое главное – Хенджина с собой. И они бы уехали куда-то подальше от серого, тонущего в безликих высотках, города. Ближе к природе, туда, где еще остались жалкие участки леса и все вокруг зелено и красиво, живо, даже когда солнца не видно из-за туч. Там даже воздух другой, без этих тяжелых примесей в атмосфере в промышленных зонах, без этой пересушенной пыли грязных асфальтов. Если бы Бан Чан знал, что застанет конец всего сущего, то ни за что бы не отвернулся, когда в нежные семнадцать Хенджин потянулся к нему за поцелуем. Его рука – тонкое аккуратное запястье и бледные пальцы – накрыла затылок Чана, пальцы запутались в его волосах. И губы, влажные от слюны и припухлые от нервных покусываний, мелькнули в нескольких сантиметрах от его лица. Чан настолько растерялся, что сделал то, что сделал – увернулся, и чужой влажный рот лишь слегка мазнул по его щеке. В месте, где их кожа соприкоснулась, у Бан Чана навсегда остался невидимый след. И тогда же Хенджин впервые назвал его Кристофер, этим своим особенным тоном, полным разбитых надежд. Больше они никогда не возвращались к этому эпизоду. Но каждый гребанный раз, стоило Бан Чану на секунду закрыть глаза, как воспоминание яркой вспышкой об алеющих губах, находящихся всего в паре жалких сантиметров от его собственных, будоражило сознание. Это ведь даже не расстояние. И вместе с тем – такая жуткая пропасть. Он столько раз мечтал, что однажды сам сорвет у Хенджина поцелуй. За поцелуем – прикосновениями стон. И все равно всегда останавливало то, что он называл дружбой: их союз, проверенный временем и обстоятельствами. Хах, всего лишь жалкие отговорки трусливого Кристофера Бан Чана. Если бы Бан Чан только знал... // Они сидят на полу гостиной в хенджиновой квартире, и незашторенные панорамные окна открывают вид на город с высоты птичьего полета. Шпили небоскребов трутся об облака, и некоторые из – прорезают их. Рвут серые и тяжелые тучи на куски. В руке Бан Чана бокал вина, жидкость перекатывается по стенкам рубиновыми всполохами. Хенджин прижимается к нему плечом, молчит, смотрит на дощатый пол, словно нет ничего сейчас важнее задачи сосчитать все черточки ламината. Чан в один глоток допивает остатки вина – во рту делается горько и кисло – и поддевает лицо Хенджина за подбородок к своему близко-близко, настолько, что их дыхание сплетается в единое целое, и никто уже не сможет сказать, где чьи вздохи заканчиваются, и начинаются чужие. Глаза у Хенджина лихорадочно поблескивают. Бан Чан делает это: преодолевает пропасть и целует. Влажный Хенджинов рот раскрывается без борьбы, впуская язык Чана, зеркаля его движения. «Я так сильно тебя любил. Я так сильно тебя люблю». Бан Чан притягивает Хенджина к себе так близко, как только может, и пытается запомнить россыпи звездных родинок на его лице, хотя на самом деле давно уже заучил до миллиметра их расположение. – Кристофер. Воздух постепенно нагревается до запредельной температуры, обжигая кожу, земля начинает гореть. Так Вселенная умирает.