Утро. Март.

В квартире стыло, холодно и тихо.  Серо. В спальне темно-серый: белая простынь, смятое одеяло, сдвинутые подушки, в которых она пряталась от тоскливо дребезжащего будильника — все это могло бы быть белым, если бы за окном — не падающий снег и не бетонная стена соседней многоэтажки.  Тень от угла чьего-то балкона пересекает кровать наискось, ломаясь на изгибах одеяла. Если поджать босые ноги, то можно не касаться тени, за границей которой чуть более серо. За ней чужой мрак, а здесь, у подушек, у окна, из которого дует, здесь еще теплится сонное тепло, ткань еще помнит человеческое тело, знакомое, родное. Если укутаться в одеяло по самый нос, забиться в подушки и закрыть глаза, то вот-вот, кажется, услышишь чужое дыхание. Но ноги спускаются с кровати — в голове тихо, а глаза, сломанные недосыпом, скользят по зыбкому утреннему свету. Сквозняк тонкой лентой обвивается вокруг икр, заставляет с тоской вспомнить об одеяле. Но кровать уже совсем остыла, да и утро давно проснулось. На кухне по-светлому серо. В окно видно высокое, холодное и бледное небо с размытым, будто прикрытым белым тюлем солнцем.  Март, а холодно по-февральски: солнечного света мало — катастрофически мало — снег тихо и нехотя опускается на землю редкими, мелкими хлопьями. Они так парят, медленно планируют, что нельзя разобрать, снизу или сверху идет снег. На сером подоконнике вянет фиалка. Единственное яркое, насыщенное пятно — густо-фиолетовый цветок, распустившийся в самое неожиданное время. А рядом с ним кружка со сколотым краем. Значит, фиалку уже кто-то полил, и ей этого делать не нужно. Пар от чайника поднимается над другой кружкой. Она это знает, но не видит. Глаза закрыты, чтобы видеть совершенно другое. Задумчивый, по-утреннему серьезный, осторожно выливает в плошку — в сам горшок нельзя — немного воды. Он обязательно улыбнется. Вспомнит, что сегодня ее очередь поливать, и хитро улыбнется. Чтобы захотелось прижать руки к лицу, чтобы захотелось улыбнуться в ответ.  И это все так странно, нереально. Она видит, чувствует и боится, что сама выдумал его.   Но он же есть? Она с тревогой раскрывает глаза. И успокаивается. Кружка со сколотым краем, забытые у чайника часы, фантик от конфеты. Он есть. Каждый раз смешно и страшно. Страшно закрывать глаза: а вдруг откроешь, а он исчезнет? Страшно смотреть: а вдруг она в конце концов увидит сквозь него серую плитку над раковиной и такую же серую занавеску? Вдруг он лишь ее сон? Но это ведь сказки для маленьких. В реальной жизни человек или есть, или его нет. Однозначно и беспощадно. Но точно и надежно. Такие мысли тяжелые, мрачные. Серые. Они как губка впитывают в себя тревогу и превращают ее в сжимающее изнутри чувство, что ты что-то упускаешь.   Единственное, что может их рассеять — звон ключей. Она замирает, прислушивается. Вот скрипнула и с глухим стуком закрылась дверь. Осторожные и тихие шаги: вдруг она все еще спит? А она не спит, она ждет, невольно улыбаясь. Что заставляет ее улыбаться? Что заставляет обнять? Почему их притягивает друг к другу именно сейчас, на этой серой кухне, в этом сером февральском свете, пробивающемся через мириады снежинок?  Холод ли?  Он холодный: куртка все еще хранит промозглость улицы, а на воротнике тает снег — и одновременно руки его обжигают, оглушают теплом прикосновения.  Если прижаться, прислушаться, обратиться в чувство, то можно ощутить что-то знакомое, что-то такое, что давно стало частью ее самой.  А еще едва уловимый запах дыма — он давно бросил курить, но запах еще остался. Буквально уткнувшись в него, она слышит мерный и чуть спешащий стук: это его сердце. Свое она уже не слышит, потому что доносящийся, кажется, со всех сторон заходящийся гул стал чем-то постоянным, как звон срывающейся с крана по капле воды, как полуночный стук неизвестного происхождения за стеной, под самым потолком, как дробь мартовского дождя, родившегося из снегопада. И все это: чуждые тени, тающее тепло одеяла, фиалки, запах дыма и гул сердца — все это серое и исполненное хрупкой тишины утро, которое совсем не хочется тревожить лишними словами и даже движениями. А впрочем, они и не нужны: достаточно тихого дыхания и едва уловимого шепота. И таких родных и нежных рук, которые никогда не выпустят.