Самая красивая девушка в мире

Как ни пытайся, только на ум приходит одно Взгляды на жизнь напоминают взгляды в окно

      Илья отвернулся от стола, задумчиво перебирая в пальцах ручку с фирменным логотипом их компании. Во рту горчило от нового сорта кофе; недавно их офис переехал в новое здание, и от навалившихся проблем в голове все мешалось в кашу, а губы саднили от сигарет, где вроде бы было меньше табака. Солидному шефу не пристало курить… Илья сунул кончик ручки в рот и по привычке погрыз холодный металл. Легче не стало.       Их офис теперь, как в фильмах, обзавелся огромными окнами, которые еще не успели закрыть жалюзи, а потому вид на соседние многоэтажки был потрясающим. Илью до смеха удивлял этот странный контраст — здание вроде Эмпайр Стейт и обычные девятиэтажки рядом, с маленькими заплеванными окнами. Смотреть туда у Ильи не было никакого желания, разве что иногда он невольно устремлял взгляд то куда-то в небо, то в окна, чаще всего пустые или закрытые шторами. Впрочем, иногда случалось что-то совсем уж из ряда вон.       Девочка из отдела рекламы сидела перед ним на стуле и сжимала в руках свой блокнот, тоже с логотипом фирмы. — Илья Иванович, ну я вас очень прошу, — жалобно вздохнула она, — Мне очень нужно в отпуск, я… у меня курсы, ну, по планированию времени.       «Илья Иванович» мрачно хмыкнул. — У нас сейчас сложный период, — медленно, тяжело выговаривая слова, произнес он. Почти по буквам, — И если вы считаете, что планирование вашего времени будет для компании полезнее, чем журналист на посту, можете подумать об увольнении.       Девочка покусала пухлые губки, будучи уверенной, что бесконечно нравится строгому шефу — все эти ледяные взгляды, мрачные вздохи и тяжелый тон Ильи Ивановича она принимала за способ показаться суровее, чем есть на самом деле. Конечно, в компании о нем ходили слухи, но девочка была уверена, что именно она своей непосредственностью сможет растопить его сердце. Девчонка соблазнительно прикусила карандаш — Муромцева едва не затошнило, но захотелось курить. Он отвернулся к многоэтажкам под муторное нытье: «Пожалуйста, Илья Иванович…»

Где самая красивая девушка в мире Ходит голая по своей квартире

      Илья привычно скользнул по пустой девятиэтажке — кое-где загорались окна, близился вечер — и вдруг заметил одно окно, совсем вровень с их этажом. В квартире ярко горел свет, это была, кажется, кухня: какие-то полки вверху, плакаты на пустой стене, холодильник у самого окна с магнитами букв на нем. Кто-то пил молоко прямо из пакета, прислонившись к этому самому холодильнику спиной — здания стояли так близко, что Илья почти мог разобрать, что это именно молоко.       Допив, кто-то распустил длинные волосы, а Муромцев почему-то только сейчас понял, что этот кто-то абсолютно голый. Подумав, человек собрал волосы в высокий хвост и повернулся к окну. Илья закусил костяшки правой руки, когда увидел, кто это — мужчина, как будто из восточных сказок, он недолго смотрел вниз, а затем развернулся и принялся заниматься чем-то совсем обычным. Его волосы в хвосте доставали лишь до четко очерченных лопаток, а когда он зачем-то оборачивался к окну, темные брови недовольно изгибались.       В какой-то момент это стало все больше походить на танец — например, когда мужчина вдруг подхватил со стола какое-то украшение и легко надел его на узкое запястье, несколько раз покрутив его, как маленький обруч. Он закружился и засмеялся, едва не врезавшись спиной в столешницу, потом потянулся за чем-то на верхней полке, приподнявшись на носках так, что Илья увидел сравнительно тощую задницу и даже чертовы ямочки над округлыми половинками. Поставив банку из шкафа на стол, мужчина поднял руки над головой и, еще раз обернувшись вокруг себя, повел бедрами из стороны в сторону, делая ими что-то вроде восьмерки. Муромцев невольно сглотнул слюну.       Мужчина вышел из кухни, затем остановился в дверном проеме и по-кошачьи потянулся, легко закинув одну руку за спину. Он напоминал зенне. — Илья Иванович? — робко спросила девушка. Она выложила все аргументы, и ей казалось, что теперь-то шеф точно даст ей отпуск, но он почему-то молчал. Илья едва заметно дернулся и мгновенно отвернулся от окна, в котором все еще происходило соблазнительное зрелище. — Нет, — ответил Муромцев, почти хлопнув ручкой по столу. Девчонка понуро опустила голову и, кажется, всхлипнула, но Илье было почти все равно — он думал о незнакомце. Кто это может быть и зачем ему устраивать такое прямо напротив офиса?       Илья прикусил ручку, которую снова успел взять в рот. Конечно, они ведь только позавчера переехали… Откуда ему было знать. Муромцев повернулся к окну снова, но там уже ничего не было, мужчина выключил свет и куда-то ушел, а на столе Ильи Ивановича лежало еще не подписанное заявление об увольнении.

И ей все равно

      Илья сидел, повернувшись к окну, растирал языком неприятный вкус нового кофе и думал. С переезда прошло две недели и небольшой хвостик — незнакомец появлялся по понедельникам, средам, пятницам и выходным. Во вторник и четверг свет в кухне не вспыхивал, казалось, будто мужчины вообще не было в квартире. Муромцев поймал себя на мысли, что каждый раз ждал этого странного стриптиза — иногда незнакомец появлялся в кухне в банном полотенце, намотанном у бедер, но через несколько минут оно исчезало, вешалось на стул или куда-то еще, каждый раз незнакомец оказывался полностью голым. Он был погружен в свои дела, что-то готовил, говорил по телефону или просто танцевал.       Танцы завораживали Илью больше всего, во время них что угодно могло стать украшением. Зенне подхватывал на запястья браслеты, блестевшие в свете лампы, иногда закрывал лицо газовым шарфом, который висел почему-то в кухне, или позволял ему скользить по телу. Незнакомец ни разу не смотрел в окно — разве что вниз, не задерживаясь у подоконника больше половины минутки. Волосы то собирались в хвост, то распускались, перекидывались на плечо и обратно на спину, скользили по лопаткам и падали на лицо, а мужчина отбрасывал их, смеясь от своей же неловкости. Он заправлял их за ухо, на мгновение становясь серьезным, когда помечал что-то, склонившись над столом.       Илья откинулся на спинку кресла и подъехал ближе к огромному окну. Ему не требовался бинокль, чтобы рассмотреть все в невероятной четкости. Он и без того чувствовал себя грязным, будто подглядывал за чем-то, чего точно не должен был видеть. С биноклем — Муромцев был уверен — он бы чувствовал себя еще хуже, еще грязнее. В окне напротив начиналось обычное шоу — незнакомец вошел в кухню, снимая украшения: сначала что-то с шеи, затем кольца, которыми его руки были буквально усыпаны, затем на стол упали браслеты. Серьгу-кольцо из уха незнакомец не вынимал никогда; он напоминал Соловья-разбойника из сказки. Илья так и называл его в своих мыслях.       Соловей на секунду наклонился и снял что-то с лодыжки. Илья никогда не видел, что у него было ниже; оказывается, и на ногах у него украшения… Привычное банное полотенце оказалось на стуле, мужчина прошел к холодильнику и достал из него пакет с соком — на этот раз это было точно не молоко, запрокинул голову. Илья наблюдал за рваными движениями его острого кадыка с нескрываемым удовольствием. Соловей убрал сок на место, захлопнул холодильник и поднял руки, сплетая кисти в танце, склонился к одному плечу, к другому, а затем вдруг подошел к подоконнику и задрал голову: с неба летели редкие для весны снежинки.       Но Илья не успел поднять голову вслед за Соловьем, ведь затем мужчина перевел взгляд прямо на него. Темные глаза смотрели хитро и спокойно. Илья сглотнул; убедившись, что Муромцев его увидел, незнакомец помахал рукой, улыбнулся и отошел от окна, а затем и вовсе вышел из кухни. Илью окатило холодной волной — Соловей знал, что за ним наблюдают, он танцевал для единственного зрителя, вопрос лишь — как давно? Муромцев отвернулся от окна и больше не взглянул в него, погруженный в свои мысли, пока кто-то из клининга не заглянул в кабинет. Только тогда Илья поднялся, пробормотав, что уже уходит, но когда он обернулся, надеясь увидеть хоть что-то в окне, свет там уже погас.       Илья встретил его этим же вечером — он запоздало вспомнил, что сегодня вторник, и Соловей не должен был показываться в кухне. Тот куда-то шел, прищурившись от ветра, который бил дождем со снегом по щекам, липнул к волосам, заставлял щуриться. Лицо Соловья было закрыто теплым шарфом, но Муромцев легко узнал косые темные глаза, которые смотрели до этого с хитрым прищуром. Волосы были убраны под куртку, а странные усы — ну точно, как у Соловья-разбойника — вживую выглядели совсем не забавно. Скорее, как что-то гармонично дополнявшее все это.       Соловей толкнул его плечом, как будто не заметил, и буркнул «извините»; Илья из-за шарфа даже не разобрал его голос.       Следующим вечером Муромцев стоял под его дверью. Он просто не мог выдержать еще одного такого вечера, зная, что все эти танцы — игра Соловья, чтобы поддразнить, посмеяться и в конце оставить ни с чем. Илье пришлось трижды нажать на звонок, чтобы мужчина, наконец, появился. Муромцев почему-то ожидал увидеть его в одном лишь полотенце, но Соловей был одет в легкий шелковый халат, крепко запахнутый и завязанный поясом, а его волосы были собраны в какой-то пучок. Соловей потянулся куда-то на полку в прихожей за очками в квадратной оправе. — Я… — Илья растерялся. Что он мог сказать? «Прошу вас не танцевать стриптиз, меня это отвлекает? Смущает? Возбуждает?» или «Прекратите ходить голым по кухне, вы мешаете мне работать»? Муромцев поморщился, — Извините за беспокойство, просто… Наш офис переехал в здание напротив и вы…       Соловей склонил голову на плечо и рассмеялся. Его голос был хриплым и немного скрипучим. Он поднял на Илью темные глаза — Муромцев оказался выше его на пару голов — и взглянул с вызовом. — Я? — спросил он, но сам же продолжил, — Хорошо. Я понял, Илья Иванович Муромцев, генеральный директор… Я больше так не буду.       Взгляд Ильи выражал такое удивление, что Соловей не закончил — он лишь ткнул в нелепый бейдж на груди и дернул плечами, будто показывая, что Илье здесь больше делать нечего. В голове Муромцева были какие-то обрывки слов, фраз, что-то, что можно было сказать еще, но Соловей все решил — дверь перед Ильей оказалась захлопнута. Он снял глупый бейдж, который обязали носить на какое-то время, как будто сотрудники могли не знать собственного шефа. Смех Соловья и издевка, с которой он произнес «я больше так не буду» оставили едва ли не большее впечатление, чем все то, что Илья видел в окне.       Соловей не прекратил.       На третью неделю после их переезда, наконец, огромные окна были закрыты такими же огромными шторами, и Илья каждый раз давил в себе соблазн открыть их вечером. Около семи часов — Соловей появлялся именно тогда. Муромцев видел его несколько раз, когда желание пересиливало, но казалось, что мужчина забыл о нем — он все так же занимался делами, иногда что-то писал на ходу, иногда будто репетировал, иногда подолгу примерял украшения на руки, рассматривая их под лампой.       В четверг Илья снова его встретил. Соловей шел по той же улице, погруженный в свои мысли, в его ушах Муромцев разглядел белые капельки наушников; мужчина смотрел в землю, не замечая прохожих, едва не столкнулся с какой-то девушкой и чуть не задел Илью. Он куда-то спешил. И Илья сам не заметил, что почему-то застыл на месте, а затем развернулся и медленно пошел за ним. Ему вдруг захотелось узнать, куда пропадал Соловей — он шел с каким-то праздным любопытством. Соловей повернул за угол и за мгновение куда-то исчез.       Илья оказался в узкой улице: через раз мигали неоновые вывески рядом с мусорными баками и мешками, а на голову почти свешивались плоские балконы тех, кому не повезло с квартирой. В улице было темно — Муромцев сощурился, пытаясь понять, в какую из дверей, обитых кислотными светодиодами, Соловей мог зайти. Он дернул ручку первой попавшейся. Оттуда пахнуло сладковатым паром, чем-то вроде благовоний и ладаном. Охранник взглянул на Илью и хмыкнул: проходи.       Наверное, он принял его за такого же извращенца-толстосума, какие сидели здесь: на огромных подушках, за низкими столиками, уставленными бокалами и длинными змеями кальянов, в деловых пиджаках и рубашках. Они все были одинаковыми; некоторые, устремив глаза на сцену, чего-то ждали. Илья опустился за свободный столик, игнорируя насмешливые, как ему казалось, взгляды. На сцену вышел человек.       Он был странно одет, его тело покрывали украшения то ли из настоящего, то ли из пластикового золота, шею обхватывал такой же странный, сверкающий ошейник, руки стягивала эластичная ткань рукавов. Он был зенне. Его движения слишком походили на танцы Соловья в кухне, только он играл на публику, наклонялся к кому-то из толстосумов, оставляя в его руке легкий платок, браслет или посылая воздушный поцелуй. Илья отмер, когда зенне скрылся за кулисами, но тут же замер вновь.       Следующим на сцену вышел Соловей. Это точно был он: грубоватые руки в золотых браслетах и кольцах, длинные волосы, собранные в крепкий хвост сзади, и взгляд. Пронизывающий взгляд с легкой насмешкой. Соловей поднял вверх руки, стянутые такой же фиолетовой тканью, несколько раз качнул бедрами так, что что-то золотое и пластиковое на поясе зазвенело. Соловей не склонялся к зрителям, не обращал внимания на жадные затуманенные кальяном взгляды. Ему не нравились они; но тот, Илья Иванович Муромцев, смотрел совсем по-другому.       Он наблюдал не за телом, в его глазах не было похоти, он следил за всем Соловьем — от резинки в волосах до браслетов на лодыжках. Зенне развернулся к Илье — выцепить его взгляд среди других не было чем-то трудным — и протянул одну руку, по-змеиному изгибаясь вслед за этим жестом. Соловей смотрел в его глаза, прежде чем снова выпрямиться и уйти за кулисы, распустив волосы одним движением.       Илье показалось, что он пьян. Он поднялся, чувствуя, как вспыхнули щеки от душного дыма, от приглушенного света — за сценой было куда прохладнее. Синий свет какого-то коридора охладил, как вылитое ведро ледяной воды, Муромцев дернул за ручку попавшейся двери и оказался в пустой раздевалке. Соловей стоял там, стягивая верхнюю часть своего костюма. «Золотой» ошейник с пластиковым звоном коснулся стола. Мужчина почувствовал Илью лопатками, которые дернулись от холода. Он обернулся. — Ты догадливый, — негромко произнес зенне. Илья вновь растерялся — что ему сказать? Что нужно говорить? — К…как тебя зовут? — внезапно спросил он, — Ты мое имя знаешь. Я твое — нет. — Я — Соловей-разбойник, — с усмешкой ответил мужчина и снял лишние браслеты, оставив, видимо, только те, что принадлежали ему, — Можно просто: Соловей. — Зачем ты..? — Илья не договорил, потому что ему показалось, что Соловей совсем не слушал. Он смотрел: жадно и с удовольствием изучал каждую черту лица мужчины. — Дай и мне посмотреть на тебя, алтын, — медленно произнес Соловей, потянувшись к волосам Ильи. Он сидел на столе и только так мог быть почти вровень с Муромцевым, — Я не так хорошо вижу.       Илья ощутил легкий укол иронии в его словах, но покорно дал себя рассмотреть. Кольца на пальцах Соловья царапнули по щеке, горячим металлом скользнули по шее. Соловей потянул Илью к себе, заставив его опереться на стол, и поцеловал; Муромцев не понимал, почему им так легко управлять, будто мышцы превратились в мягкое масло. У Соловья был острый язык с привкусом меди и сухие узкие губы. — Зачем? — повторил Илья, отстранившись. Соловей стрельнул в него взглядом. — Хочу, — он потянул вниз галстук и принялся за первые пуговицы рубашки, — Этого мало?       Соловью казалось, что этого даже слишком много, ведь он не был зенне особого рода, которые после собирали приглашения поразвлечься в туалете клуба. Он заправил собственные длинные волосы за ухо, возвращаясь к расстегиванию пуговиц. Илья отстранил его руки, стягивая рубашку с плеч, а затем все стало резко, рвано — Соловей потянулся к его губам снова, щелкая пряжкой ремня, и, забравшись под брюки, обхватил член ладонью. Ему хотелось, чтобы Илья дрочил на него там, в офисе, хотя бы раз, но он прекрасно знал, что этого не было. Соловей подставил шею под укусы, морщась и несдержанно вскрикивая от колючей бороды, которая проезжалась по коже. — Подожди, — Соловей неловко сполз со стола, позволяя Илье почти грубо вплести пальцы в его волосы и потянуть. Широкие штаны с шорохом упали куда-то на пол, Соловей прогнулся, подставляясь под укусы, от которых внизу все болезненно-сладко скручивалось. Он почти задрожал, когда язык Ильи горячо прошелся по соску, а затем его больно сжали пальцы.       Соловей успел стянуть мокрую ткань белья с мужчины, прежде чем его развернули к столу, заставив прогнуться так, как только возможно. Соловей приоткрыл рот, чтобы туда вторглись чужие пальцы, собирая вязкую слюну. Он прикрыл глаза, проходясь по ним языком так, будто это был член, а затем ощутимо прикусил и получил резкий шлепок по выставленным ягодицам. Илья дразнил его, словно мстил за всю эту устроенную Соловьем игру, потирая пальцами узкое колечко мышц, то входил всего на одну фалангу, то проталкивал внутрь два пальца, не обращая внимания на болезненное шипение.       Илья убрал пальцы и вдруг широко прошелся языком по влажной от слюны дырочке, заставив Соловья нетерпеливо выгнуться и почти застонать. Щекотные прикосновения напряженного языка приносили слишком острое удовольствие — Соловей зажмурился и закрыл себе рот, чтобы не застонать от коротких толчков внутри. Илья творил что-то невероятное, потому, когда язык снова сменили пальцы, Соловей почти не почувствовал боли. — Еще, — хриплым шепотом выдохнул он и стиснул зубы, — Сильнее…       Илья вынул пальцы и несколькими толчками вошел, а затем поднял глаза на тусклое зеркало. Лицо Соловья было искажено, кажется, удовольствием, но узкие пронзительные глаза были закрыты. Муромцев склонился к его уху, обжигая дыханием: — Открой глаза, — толчок, Соловей стиснул пальцы на крышке стола, за которую держался, — Посмотри на себя.       Соловей послушно распахнул веки и взглянул в зеркало, в собственные расширенные зрачки, которые занимали чернотой почти всю и без того темную радужку. В них отражалось столько желания, что Соловей невольно зажмурился снова, открыв глаза только по шепоту Ильи. Грубые быстрые толчки сбивали дыхание, а от резких шлепков Соловей негромко вскрикивал и дергался, невольно насаживаясь глубже. Муромцев подхватил его, прижимая к себе, положил голову на плечо, пытаясь дотянуться до влажных губ. Волосы Соловья мешались, путались; Илье казалось, что их должны слышать все, но у него шумело в ушах от того, насколько мокрым, узким, горячим был Соловей, как он прогибался и запрокидывал голову, сухо сглатывая — во рту пересохло от возбуждения. — Я кончу сейчас, — он, казалось, задыхался, мешая стоны с быстрыми — на выдохе — ругательствами на незнакомом Илье языке. Муромцев видел, как грубые пальцы, испещренные кольцами, быстро скользят по члену, а затем Соловей притянул его ближе, впиваясь в шею в каком-то странном порыве. Картина, отражавшаяся в зеркале, была слишком развратной, чтобы держаться и мучить Соловья еще — Илья кончил почти сразу за ним, до синяков сжимая его ягодицы.       Соловей опустился локтями на стол, спрятав лицо в ладонях. Его трясло. Илья опустился на колени, вылизывая раскрытую дырочку, от чего Соловей слабо дернулся. Он порылся в ящиках, пытаясь найти что угодно; нашел чей-то шелковый платок, но было слишком плевать. — Будешь танцевать еще? — вырвалось у Ильи. Соловей медленно и очень лениво собрал волосы, а затем потянулся, как довольный кот. — Издеваешься, матурым? — усмехнулся он, — Пойдем ко мне…       Соловей отлип от стола с тихим шипением, вытащил из-под чьей-то одежды свою, быстро влезая в толстовку и растянутые найки, пока Илья застегивал рубашку, чувствуя себя по меньшей мере странно. В коридоре послышались шаги. — Выходи, — Соловей поднял голову и подтолкнул Муромцева к двери, — Где живу — знаешь, а я приду скоро.       Как ни странно, у двери квартиры они оказались одновременно.       Соловей с порога ушел в душ, а Илья с некоторым удивлением осматривал кухню — казалось, в ней все было совсем по-другому, не так, как он видел в окне. На столе валялись какие-то бумаги, записки и телефоны, а поверх всего — распахнутый ежедневник, где посреди планов на день (Илья мельком пролистал его) попадались наброски его фигуры на стуле, с ручкой или кружкой в руках. Иногда рисунки получались совсем непохожими — Соловей не врал, что плохо видел. Тот вошел в кухню ровно тогда, когда Муромцев вернул ежедневник на место, но все равно заметил это и улыбнулся уголком губ. — Рассказывай, — произнес Соловей после паузы, потянувшись за чаем на верхней полке. Полотенце, повязанное, по привычке, на бедра, опасно сползло немного вниз, — Чай хочешь? — Рассказывай ты, — Илья фыркнул, заметив, что Соловью не требовался ответ. Он привычными полутанцевальными движениями прошелся к окну и сел напротив, сгребая все бумаги на столе в одну большую кучу. Соловей положил локти на стол. — Мне двадцать восемь лет, — начал он, подтянув к себе ежедневник, — Я танцую в баре за углом два раза в неделю и работаю журналистом. По крайней мере, — тут Соловей искривил губы, — Работал до прошлого вторника.       Илье показалось, что что-то в его жизни точно сложилось.

***

— Илья Иванович, у вас совещание через час! — в кабинет шефа почти без стука ворвалась юная секретарша, окруженная бумагами и какими-то папками, которые едва не уронила прямо на пороге. — Что ж вы раньше-то не напомнили, — пробормотал Илья Иванович, привычно вытаскивая из кармана ручку, — Давай, неси это все сюда…       Девочка перехватила высокую стопку папок и выложила их на стол Муромцеву. «Вы не волнуйтесь, мы все подготовили, они просто перенесли на два дня раньше, а меня координатор предупредить забыла» — она что-то щебетала, раскладывая папки в, видимо, нужном порядке. Вдруг она прервалась, посмотрев куда-то за спину шефу — Илье достаточно было вопросительно посмотреть на нее, чтобы щебет продолжился. Девочка вышла, а Муромцев обернулся, зная, что он увидит в окне: предоставил отгул на свою голову.       Через десять минут он уже стоял у знакомой двери. — У меня совещание через полчаса, прекращай, — вместо приветствия выдохнул Илья. Соловей стоял в распахнутом халате и, казалось, этим даже гордился. — Полчаса? — Соловей задумчиво прищурился, а затем потянул его внутрь, — Успеешь.

Самая красивая девушка в мире ходит голая по своей квартире И ей хорошо