Они ненавидят друг друга

— Чего тебе надо, Оуллет? Джейн нервно хохочет, прожигая болезненным взглядом, и, хрипя, громко вздыхает через каждое слово. И буквально цедит, выплёвывая последнее «Оуллет». Растягивая каждую букву и кривя губы в зловещем оскале. Пробует и растягивает сомнительное удовольствие. Так, как смакует сигаретный дым, впуская его в лёгкие. Отравляет неживым блеском лукавых глаз, сжимает между тонкими пальцами примятую сигарету. Табачный фильтр — единственная цветная вещь в затопленной мглой кухне. Её угольно-чёрные губы темнее спутанных и беспорядочно свисающих прядей. Ее глаза — самое холодное, что есть в этом мире. В них пресекается ненависть и какая-то примесь прежнего. Не видя цветов. Мир, нарисованный на черном картоне. И единственная краска, на которую хватило сил — сигарета и чёрные матовые губы. Их росчерк — тоньше лезвия. На Джейн — лишь бельё. Кружевное. С тонкими узорами по краям. И опять-таки чёрное. Его когда-то подарила Натали, сейчас молча скользящая взглядом по обнаженным плечам, с которых спадала мятая, безразмерная рубашка. ЕГО рубашка. Рубашка, держащаяся на локтях и висящая в нескольких сантиметров от земли. Ридчарс тушит сигарету об неё, властно восседая на плетёном кресле, закинув ногу на ногу. Спинка кресла неприятно трётся об подоконник каждый раз, когда Джейн двигается. Кожу холодит батарейка за спиной. За Джени — огромное панорамное окно. Небо — серое и густое. Вливающееся в землю дорогим перламутровым вином. В нем проплывает кит, плывущий в бездну ада В нем луна течёт по небу масляными красками и впадает в океан грязными, мутными лужами. В глазах Тод Ридчарс то самое небо и силуэты многоэтажек шумного мегаполиса. На его фоне Джейн кажется ещё бледнее. *** Не смогла забыть Полюбила, чтобы заглушить ноющую боль в сердце. Вклинила в голову свою же ложь и теперь испивает её же спиртом. Лампочка, покачиваясь, жужжала как-то отдалённо. Не смогла принять Возненавидела, чтобы замутнеть кипящую гордость. Закрыла глаза на милосердие и хладнокровность, теперь зализывает раны прежней дружбы И смотрит на некогда любимого человека через стекло бокала, через край которого льется вино.  В красном отражение алкоголя, глаза Джейн — бездна ада. Присмотритесь и увидите фигуры утопающих в ее сердце людей. Клокворк там — ключевой силуэт. Ридчарс топит её усерднее, заставляя хлебнуть её боли, что она испытывала. Сжимает ее запястья и удерживает там, в самой пучине греха и ненависти. Они — то, что держится на переменчивости лунной карты. Их светило всегда освещает их под разными углами, то лаская их в тепле, то оставляя в кромешной тьме. Это может длиться часами, изредка недели. Но сегодня уже идёт первый год. Натали смотрит ошалелыми глазами и, криво усмехаясь, обнажает клыки. Безумие плещется в ее крови и она не может его остановить. Джейн смотрит так же жадно, в любой момент готовая сорваться с цепи и вгрызться в бледную расцарапанную шею. Пальцы невольно сжимают ручку кресла. Между ними холод и искрящаяся проводка радио на столике напротив. Она ненавидит ее Нет. ОНИ ненавидят ДРУГ ДРУГА Хватают с небес звёзды и сжимают острые края в пальчиках, измазывая друг друга кровью.  Отвратно и со вкусом смакуют боль. Это можно назвать одержимостью. Клоки двигается по-кошачьи элегантно, сметая шагом старые изорванные газеты на деревянном полу. В воздух поднимается сноп пыли. Она не видит за ней пропасти, распахивая глаза одновременно со вспыхнувшим позади небом и окнами зданий. Их цвет такой же, что и любовь. Мутный и грязный красный. Садится на ее колени, по-хозяйски наматывая длинные запутанные волосы на кулак и больно притягивает к себе, садистски млея от холодного ужаса и биения сердца под ладонью. Глаза напротив сводят Джейн с ума. Вместо них можно увидеть черные дыры и самый центр этого прогнившего мира. Не видя цветов. Мир, нарисованный на черном картоне. И единственная краска на которую хватило сил — их отравленная любовь к друг другу и безумно сияющие глаза. Их любовь — тоньше льда, по которому они идут. Завтра они ничего не вспомнят.