Размышления

...смерть и рождение, слава, безвестность, боль, наслаждение, богатство и бедность — все это случается равно с людьми хорошими и дурными, не являясь ни прекрасным, ни постыдным. А, следовательно, не добро это и не зло. Марк Аврелий “Размышления”

За лордом Гамильтоном следует наблюдать. Лорда Гамильтона следует оберегать от него же самого, а сумасбродные идеи, кои возникнут в его голове и посмеют с уст слететь, приличествует тот же час рассеивать, пока они не довели до беды. Когда подающий надежды офицер морского флота, лейтенант Джеймс МакГроу получал эти и им подобные наставления в адмиралтействе, он и помыслить не мог, что задача окажется почти невыполнимой. Почти. Следил он за каждым движением лорда Гамильтона сначала со смутной, неясной тревогой, а потом со всё возрастающим наслаждением, любуясь его врождённым изяществом и восхищаясь поистенне выдающимся умом. Однако порой размышления достопочтимого лорда ставили в тупик; взять хоть его идею всеобщего помилования для пиратов с острова Нассау – взбунтовавшейся колонии Британской империи. Утопия чистейшей воды. Но лорд Гамильтон был так горяч, так убедителен, так проникновенно смотрел в глаза, что не пойти за ним, не поддаться его речам было равносильно управлению кораблём в бушующий шторм – только сумасшедий рискнул бы тягаться со стихией, неподвластной доводам разума. Кто бы мог подумать, что лорд, казавшийся вначале чопорным, напыщенным индюком, как и все люди его сословия, окажется таким... таким настоящим? Уж точно не лейтенант Деймс МакГроу, сын плотника, приложивший недюжинные усилия, чтобы заслужить звание офицера.

С утра говорить себе наперед: встречусь с суетным, с неблагодарным, дерзким, с хитрецом, с алчным, необщественным. Всё это произошло с ними по неведению добра и зла. А я усмотрел в природе добра, что оно прекрасно, а в природе зла, что оно постыдно, а еще в природе погрешающего, что он родствен мне … причастностью к разуму и божественному наделу. И что ни от кого из них не могу я потерпеть вреда – ведь в постыдное никто меня не ввергает. А на родственного не могу же я сердиться или держаться в стороне от него… Так вот: противодействовать другому противно природе, а негодовать и отвращаться – это противодействие. Марк Аврелий “Размышления”

Встал не с той ноги, подали не ту рубашку, повар то ли влюбился, то ли перепутал что, но кашу на завтрак приготовили солёную и даже излишне. Собирался впопыхах, сам себя не узнавая. При выходе из дома вступил в лошадиный навоз. Потом ещё и у кареты треснул обод колеса, и кучеру спешно пришлось его менять, нет-нет бросая виноватые взгляды на его сиятельство. А сиятельство нервно расхаживало, прислушиваясь к себе и стараясь взять в толк, отчего так неспокойно на душе, будто сегодня должна ни много ни мало решиться его жизнь, а не состояться всего лишь встреча с алчным и наверняка дерзким хитрецом. Нет, конечно, Томас Гамильтон не был юнцом, вчера родившимся на свет. И знал, что к идеям его, далеко идущим планам по возвращению Нассау в лоно британской короны, не все готовы не только в парламенте, но и собственный отец вряд ли окажется способным принять выход, который казался верным Томасу. Потому что Альфреду Гамильтону его единственный отпрыск казался существом незрелым, избалованным и, чего греха таить, ненадёжным вложением средств. Но ежели Бог больше не дал сыновей, то и с этим приходилось считаться, время от времени ограничивая ему свободу действий, убирая ненужных людей и подставляя нужных, с точки зрения Альфреда Гамильтона. И Томас это понимал. Равно как и то, что вряд ли из адмиралтейства отправят того, кто смог бы стать ему другом, его поверенным, тем, кто поддержал бы дельными советами, а не стал бы обычным соглядатаем отца. Понимал Томас и то, что Гамильтона-старшего не устраивало свободомыслие, царившее в салоне его сына и невестки. И продумывание плана-то он поручил отпрыску не потому, что надеялся на успех, а лишь для того, чтобы занять Томаса, а там, глядишь, в процессе и наставить его на путь истинный под чутким руководством людей, знающих мир больше, и под неусыпном оком отца. Видимо, отчасти поэтому и утро не заладилось. Ведь какое может быть удовольствие от встречи с тем, кто, скорее всего, будет докладывать обо всём, что происходит в его доме, отцу? Вот и Томас Гамильтон не ждал от этой встречи ничего хорошего, воспринимал её как неизбежное, считая минуты до её начала, чтобы после начать отсчитывать минуты до её окончания. Его известили, что в помощь ему из адмиралтейства отрядили некоего Джеймса МакГроу. Шотландец, судя по фамилии. Хитрец и наглец, судя по карьере – сын плотника, дослужившийся до лейтенанта. Одному Богу известно, за какие заслуги он получил чин офицера. И, правда, за какие? Настолько амбициозен, что готов шагать по головам? Настолько беспринципен, что вознамерился любой ценой пробиться на самый верх? Как бы то ни было, а сейчас Томас Гамильтон стоял и ждал, когда этот хитрец и наглец наконец изволит явиться пред его светлые очи. Попытки представить, каков он будет, помогали скоротать время. Наверняка какой-нибудь пренеприятнейший тип с грубыми манерами, блеклыми глазами и волосами. Возможно, что и форменный китель ему не идёт, да и должной военной выправки нет. Нет, негоже судить книгу, и не взглянув на неё – одёрнул себя Томас. Быть может, он ошибается, и всё не так уж и плохо? Хотелось бы ему на это надеяться. Хороший, верный товарищ в его предприятии явно был бы не лишним. Конечно, есть дражайшая супруга – за годы, проведённые вместе, Миранда стала ему больше, чем спутницей жизни, больше, чем друг, она стала почти неотделима от него самого, но всё же... Всё же в его предприятии пригодился бы человек, не понаслышке знавший пиратов и особенности жизни в Нассау, а этот выскочка-шотландец, судя по сведениям из адмиралтейства, был именно таким человеком. Но вот его цели... За этими мыслями Томаса и застало появление того, кого он так долго ждал. – Лорд Томас Гамильтон? – окликнул его уверенный звучный голос. Томас медленно повернулся. Не удержался от лёгкой улыбкой. Ну хоть в плане предполагаемой внешности он ошибался. Здесь определённо было на что посмотреть. Но следовало быть осторожным – вряд ли человеку из адмиралтейства придутся по душе его оценивающие взгляды. Хотя... – Вы посредник из адмиралтейства? – Так точно, милорд, – отчеканил с достоинством. Всего три слова, а сколько в них стати. И китель... тёмно-синий китель удивительно идёт этому мужественному лицу с чуть обветрившейся кожей, медным волосам, пряди которых выбились из-под треуголки, а глаза... То, как он смотрел своими глазами цвета морской волны, заставило сердце Томаса пропустить удар-другой – недюжинных усилий стоило сохранить холодную обходительность. Всё же, грядущее предприятие превыше всего, и не факт, что этот человек подойдёт ему. Жаль, если нет. – Говорят, всё началось с человека по имени Генри Эйвери? – Томас решил начать издалека – ввести в курс дела, подвести к теме миссии и посмотреть на реакцию. – Он зашёл в порт Нассау, подкупил губернатора, чтобы тот помалкивал, и выпустил свою команду на берег. Так на острове обосновались пираты. Кто-то должен положить этому конец. Надо думать, для того нас с вами и выбрали. Полагаю, вам известно, что мой батюшка имеет большой вес в правительстве? Он испросил содействия флота её величества, чтобы навести порядок на острове, которому обязан титулом. Его заверили, что отнесутся к этой просьбе со всей серьёзностью. – Без сомнения, милорд, – ответили ему с лёгкой ухмылкой. Томаса не покидало ощущение, что этот наглец не прекращал улыбаться на всём протяжении его вдохновенной речи, что сама мысль о возвращении Нассау в лоно цивилизации кажется ему смешной, как взрослым кажутся смешными сражения мальчишек на деревянных мечах. Но взгляд его при этом был внимателен, сосредоточен. И это сбивало с толку, волновало больше, чем Томас мог бы себе позволить. Разум. Томасу должно следовать исключительно голосу холодного разума, быть беспристрастным, как того требовали приличия и цели миссии, но вместо этого почему-то хотелось сбросить маску спокойствия и уверенности с этого лица, закалённого морскими ветрами. – К просьбе должны были отнестись со всей серьёзностью. Позвольте осведомиться, почему же направили вас? – Прошу прощения, милорд? – лоб собеседника омрачился. Томас внутренне возликовал, совсем по-мальчишески, и принялся играть роль спесивого представителя высшей знати дальше. Коли продержится рядом, не сбежит сразу – надо брать. – Кое-кто из вашего начальства мои однокашники, – ещё один оценивающий взгляд свысока, только что надушенный платок к носу не приложил, а этот МакГроу... как он смотрит – поистине, представление стоило разыграть хотя бы ради этих взглядов. – Я справился о вас – сын плотника. Сведения об образовании отсутствуют, однако вы дадите фору любому выпускнику Итона. Восходящая звезда с большим будущим в адмиралтействе. Понимаете моё беспокойство? – Не особенно, – и снова ухмылка. – Видимо, сказывается недостаток образования. Томас мысленно оценил ответ по достоинству. И в этот момент, больше чем в начале их встречи, ему неистово захотелось, чтобы Джеймс МакГроу оказался тем самым человеком, который был так нужен ему. Только бы он понял, только бы разделил с ним тяжесть предстоящей миссии, помог словом и делом... – Я замыслил большое дело, лейтенант. Я замыслил спасти Нассау, пока ещё не поздно. И мне не нужен помощник, который больше печётся о своей карьере, нежели о достижении этой самой цели. И вот этот наглец снова едва не смеётся и в то же время как будто жалеет наивного лорда, далёкого от того, что на самом деле может ожидать их на пиратском острове. – Вы намерены спасти Нассау, милорд? – Непременно. – Тогда мой долг объяснить, что вас ждёт.

Задача жизни не в том, чтобы быть на стороне большинства, а в том, чтобы не попасть в ряды умалишённых. Марк Аврелий “Размышления”

Толпа, оголтело радующаяся чужой смерти, внимающая предсмертным хрипам пирата, вздёрнутого на висельнице, жадно вбирающая остатки его дыхания, его жизни – того, что от неё осталось, того, что выходило рваными толчками с каждой конвульсией. Нищие в лохмотьях, едва сводящие концы с концами торговцы тухлой рыбой, мягкотелые булочники и тощие галантерейщики, придавленные долговым ярмом, прочий разношерстный люд – все они были едины в своём порыве, все они сливались в одно серое клокочущее стадо. Все они радовались тому, что ещё один взбунтовавшийся их собрат получил по заслугам. Ярчайшая иллюстрация того, зачем империи нужны монстры, нужны те, кого с такой лёгкостью можно окрестить предателями. Джеймс рассчитывал, что это зрелище отрезвит лорда, тонущего в своих идеалах, но ошибся. Впечатление это на него, конечно, произвело, однако эффект возымело совершенно обратный. Лорд воодушевился сильнее, чем когда-либо прежде. Изменить общество – вот чего хотелось Томасу Гамильтону, а начать стоило с изменения ситуации в Нассау. Как это могут воспринять в парламенте, в свете, в покоях самого короля, Томаса волновало мало. А точнее – ничуть не волновало. Как каждый увлечённый своей идеей безумец, он был свято уверен в том, что его дело правое, и надо только разработать действенный план, чтобы общество само открыло глаза и убедилось в верности предложенного пути. Только вот Джеймс знал – игра, в которую ввязался Томас Гамильтон, беспощадна. И речь не о пиратах, а о политике, способной вывернуть все самые благожелательные планы наизнанку, заставив поверить общество в те устремления, которые и не замысливались. Джеймса поражало, как в одном человеке могут уживаться и какая-то детская инфантильность, и действительно выдающийся ум.

Кто-то станет презирать меня? Его забота. Кто-то возненавидит? Его забота. Марк Аврелий “Размышления”

Раз в неделю лейтенант МакГроу должен был являться в адмиралтейство, чтобы докладывать своему покровителю, адмиралу Хеннесси о том, чем дышит лорд Томас Гамильтон и о чём думает. Сама мысль о том претила Джеймсу, но поделать он ничего не мог. Его приставили к лорду именно для того, чтобы он не только смог помочь тому дельными советами, но и успел уберечь от высказывания опасных в своём сумасбродстве идей. И если поначалу лейтенант исправно рассказывал в адмиралтействе обо всём, то позже стал ограничиваться лишь общими фразами о том, что в доме Гамильтонов всё спокойно, а сам Томас рассуждает совершенно здраво. – Вы изменились, – сказал ему как-то адмирал Хеннесси и пристально вгляделся в его лицо. – Будьте осторожны, мой мальчик. Будьте осторожны. Про Томаса Гамильтона ходит много слухов... – Я не понимаю вас, – нахмурился Джеймс. Он не раз замечал, как косятся на него в адмиралтействе. Случалось слышать и скабрезные шутки, в которых он и Томас Гамильтон играли не последнюю роль. В своём ремесле Джеймс привык полагаться не на досужие вымыслы, а на то, что видят его глаза, на деяния и слова самого человека. И присутствие Томаса в извращённых фантазиях офицеров, в их сальных речах казалось ему оскорбительным – оскорбительным для такого замечательного и чистого в своих устремлениях человека, каким был Томас. А тут ещё и адмирал Хеннесси, бывший ему вместо отца, решил принять во внимание сплетни. – Я верю в вас. Верю, что вы не опорочите своё звание офицера и... И будете осторожны. Адмирал Хеннесси мягко пожал ему руку и дал понять, что Джеймс может идти. Впрочем, и сам лейтенант не стремился более задерживаться в адмиралтействе. Он шёл по коридорам его, стремясь не обращать внимания на паскудные улыбки тех, кто встречался на пути. К одиночеству было не привыкать. Эти люди никогда не принимали его в свои избранные ряды. Он был чуждым им. Как был чуждым и Томас тому миру и тому времени, которым принадлежал. Томаса он застал у дверей своей комнаты, чему несказанно удивился. Стоило преодолеть два пролёта обветшавшей скрипучей лестницы в старом доме, где он снимал жильё, чтобы встретить лорда, подпиравшего в ожидании обшарпанный косяк. Вышитые шёлковыми нитями узоры на его одежде странным образом гармонировали с ажурными проплешинами краски на стене. – Милорд? Что вы здесь делаете? – Да вот, – виновато улыбнулся Томас и развёл руками – в одной из них была зажата книга в красном переплёте. – Вы сегодня не пришли, и я решил наведаться к вам, справиться о вашем здоровье, вдруг вы заболели, а в известность поставить не смогли по причине того, что... того, что... Джеймс усмехнулся уголком губ. Было странно видеть обычно такого уверенного в себе лорда Гамильтона несколько потерявшимся в неподабающей его титутлу обстановке. – Всё в порядке. Дела в адмиралтействе. Я там, знаете ли, на службе состою, пусть и пока прикомандирован к вам, – говоря это, лейтенант МакГроу приблизился к Томасу, застывшему у двери. – Желаете пройти? Приглащающий жест. Лёгкий кивок. Звон ключей. Скрип рассохшегося дерева и несмазанных петель. Томас заинтересованной тенью скользнул следом. Остановился возле стола, заваленного книгами. Наугад взял одну из раскрытых. Провёл по странице пальцами, словно стремясь ощутить плотность слов, и прочитал: – “Государь не может поменять свой народ, но прекрасно может обойтись без грандов, ибо их судьба в его руках, и он может каждодневно по своей воле осыпать их милостями или подвергать опале”. Хм, Никколо Макиавелли. Государь. И что, вам нравится? Джеймс подошёл к нему, забрал книгу, на мгновение коснувшись своими пальцами пальцев Томаса, и, глядя в глаза, ответил: – Даёт отличное представление о законах, по которым устроен мир. Но что у вас за книга, милорд? Это что-то по нашему делу? – Не совсем. Эта книга в своё время помогла мне примириться с моими демонами. – Демонами? – Джеймс удивлённо изогнул одну бровь. – Разве у вас могут быть демоны? Не вы ли мне не далее как вчера цитировали Библию? И не вы ли говорили о важности всепрощения, о любви к ближнему? – Всё так, – кивнул Томас и протянул книгу. – Всё так. Но для того, чтобы стать способным на любовь к ближнему, сначала следует возлюбить самое себя, принять себя таким, каков ты есть. Это и есть то, что я подразумеваю под примирением с демонами, живущими внутри каждого из нас. И кто знает, быть может, это и не демоны вовсе, а те суждения общества, которые заставляют нас думать о том, что таящееся в нас есть зло и грех, а оно не зло и не грех, потому как свойственно нашей природе. – И вы предлагаете мне...? – Я хочу, чтобы вы приняли этот подарок. Потому как важно не только знать законы, по которым управляется мир, или по которым принято управлять миром, но и то, что происходит в душе, и на что не всегда удаётся получить ответ. – Хорошо. Я последую вашему совету. Благодарю. Джеймс взял протянутую ему книгу. На обложке полустёршимися буквами значилось: Марк Аврелий “Размышления”.

Хоть бы и с трудом тебе давалось что-нибудь - не признавай это невозможным для человека, а напротив, что возможно и свойственно человеку, то считай доступным и для себя. Марк Аврелий “Размышления”

Томас был потрясающим собеседником: острым на язык, начитанным, с лёгкостью находящим изъяны в любом постулате. Это Джеймс признавал бесспорно. И тем более странным казалось ему, что такой неординарный человек не то что не видит подводных камней своих грандиозных замыслов, но и отчаянно игнорирует все сигналы рулевого, коим в данном случае выступал сам Джеймс. Лейтенант изо всех сил пытался справиться с возложенной на него задачей, но сам не замечал, как битву за битвой он терпит поражение – до Томаса было не достучаться. И уж если супруге лорда не удалось сделать это за все годы, проведённые подле Томаса, то где уж Джеймсу тягаться с ней? А ведь Миранда Гамильтон могла дать фору многим и многим учёным мужам империи. Она была не столько украшением салона Гамильтонов, сколько ценным советником, настоящей опорой своему мужу. Но как всякая влюблённая женщина, Миранда Гамильтон не могла противостоять силе его убеждения и только надеялась, что Томас будет осторожен, а лейтенант МакГроу силой своего прагматизма убережёт его от опрометчивых поступков и высказываний. А со всем остальным она справится и, если понадобится, примет удар на себя, как уже не раз случалось. Джеймс и сам не заметил, как стал бывать в этом доме чаще, чем то позволяли приличия. Как ему самому вскружили голову сумасшедшие идеи – как кружит голову, опьяняет свежий воздух после долгого нахождения в смрадном городе. Как беседы с Мирандой в библиотеке особняка Гамильтонов плавно перетекли в её спальню, и там уже изнурённому после долгих поцелуев и любовных игр Джеймсу начинало казаться, что и за этой связью стоят не столько чувства, сколько заботы жены о муже. В стенах этого дома забывалось, как одно неверное слово, один неверный шаг могут стоить жизни. Забывалась политическая обстановка в стране, забывались разговоры о якобитах и возможном вовзращении на престол короля-католика – обычно о таком и помыслить страшно было, а здесь и не поднимали эти темы, предпочитая строить планы на спасение Нассау, и как это событие изменит жизнь всей империи. Гамильтоны рассказывали лейтенанту МакГроу о книгах, о представлениях древних и прочих философов о различных явлениях жизни. Томас, в свою очередь, делился наблюдениями из своих морских походов, знаниями военного дела, проверенными на практике, и поражался тому, насколько не похожа была эта супружеская чета на всех людей, встречавшихся ему прежде. – Я намерен добиться помилования для пиратов, – эти слова, с такой лёгкостью брошенные Томасом, повергли Джеймса в некоторый шок. Неужели человек, выросший в самом сердце империи, являющийся сыном самого четвёртого герцога Эшборн, лорда-наместника Каролины, а также Багамских островов и пэра Англии, лорда Альфреда Гамильтона, может быть таким наивным и не понимать, чем чреват этот план? – Должно быть я ослышался, – неуверенно начал Джеймс, – но я... я не понимаю. – Я хочу их помиловать. Помиловать пиратов, – с улыбкой человека, придумавшего выход из безвыходной ситуации, ответил Томас. – Скольких? – Джеймс не терял надежды на то, что здравый разум всё же одержит победу, но Томас оказался беспощаден: – Всех. – Хорошо, – машинально сказал Джеймс, хотя ничего хорошего вообще не видел. Мозг его лихорадочно работал в поиске спасения – не для себя, для Томаса, пока тот увлечённо разглагольствовал о том, что острову не выжить без торговли, без мужчин и женщин, заинтересованных в его процветании. И пираты, по мнению Томаса, как раз и были такими людьми, что совсем выбивало Джеймса из колеи. – Они тоже люди! – горячился Томас. – Они предали корону. – Какое это имеет значение? – Для короны имеет. Прощение предателя – поступок труса. А при нашей боеготовности никто в правительстве не захочет, чтобы на него повесили такой ярлык. Если вы обратитесь с этим к отцу, то он не только отвергнет ваше предложение, но и перестанет вам доверять. Если вы спрашиваете меня как представителя адмиралтейства, то вот мой совет – к такому манёвру следует подходить с предельной острожностью. А как друг я советую вам забыть о том, что вы об этом даже думали. Джеймс злился и сдерживать себя требовало больших усилий. Злился на себя – что не уберёг Томаса от столь опрометчивых идей, что дал им сформироваться и разрастись; злился на Томаса – за его какую-то детскую наивность, при том, что любой мальчишка в Лондоне рассуждал бы в этом случае более здраво, чем лорд, черпавший все свои представления о мире из книг. А ещё Джеймс боялся. Даже в минуты сражений, когда палуба, казалось, уходила из-под ног, он не боялся так, как сейчас. Его тревожило скорое прибытие Альфреда Гамильтона – четвёртого герцога Эшборна, лорда-наместника Каролины и Багамских островов и отца Томаса. И как уберечь друга от гнева, он не знал. Потому что уже успел изучить его характер и понимал – Томас не будет прятать голову в песок, следуя тому, что считается безопасным, ибо его занимают планы куда масштабнее своей безопасности. Эта отчаянное желание служить людям, которых он не знал, служить тому, что Томас видел единственно правильным, несмотря на общепринятое мнение и на то, как могут его устремления истолковать в парламенте, в обществе, в Уайтхолле, подкупало Джеймса и в то же время вселяло в него страх – не за себя, за Томаса. Ведь никого не будет интересовать, возможно ли реализовать столь безумный план. Не сейчас, не в это время. Если Томас только попробует озвучить свои крамольные идеи по помилованию всех пиратов, тех, кого корона считает предателями и сторонниками якобитов, то и его могут счесть за предателя и якобита, а дальше... Что будет дальше, Джеймс и думать не хотел и только уповал на то, что Томас всё же проявит благоразумие.

Так оно и должно со всей необходимостью происходить у этих людей; кто не желает этого — не желает, чтобы смоковница давала свой сок. И вообще помни, что так мало пройдет времени, а уж и ты, и он умрете, а немного ещё — и даже имени вашего не останется. Марк Аврелий “Размышления”

Томас Гамильтон всё отлично понимал, но другого выхода он действительно не видел. Карательные меры привели бы только к большему всплеску насилия и, что ещё более вероятно, к жертвам и разрушениям в Нассау, а этого позволить никак нельзя было. Поэтому оставалось только одно – быть твёрдым и надеяться на то, что всё получится. Лейтенант МакГроу был рядом, и одно это уже вселяло в него уверенность. За месяцы, проведённые в бесчисленных спорах и разговорах, Томас осознал, что доверяет ему. А ещё, что хотел бы большего, чем ему было дозволено – чтобы лейтенант Джеймс МакГроу перестал быть для него лейтенантом, а стал бы просто Джеймсом… его Джеймсом. Миранде в этом плане повезло больше, а он только и довольствовался тем, что выслушивал её откровения о рыжем лейтенанте, сводившем их обоих с ума. – Ах, ты бы видел у него россыпь веснушек. Они повсюду, представляешь? – доверительно сообщала она, пока Томас покрывал поцелуями её шею. Он закрывал глаза и пытался представить то, что так живописала Миранда: молочно-белую кожу плеч, по которым рассыпались медные волосы, и сотни веснушек, усеявших тело, точно звёзды небосклон. – А его руки… Ах, как он сжимает меня, когда… когда… – ни одну прочитанную книгу Миранде не хотелось обсуждать так же часто, как то, каким мог быть казавшийся уравновешенным Джеймс, когда оставался с ней наедине и избавлялся от форменного кителя, от перевязи с саблей… А Томасу, увлечённому жарким пересказом Миранды, виделось, что это он медленно тянет завязки белой рубашки лейтенанта, а затем и позволяет тому освободиться от сапог и штанов. И это его Джеймс увлекает за собой на кровать, а не Миранду. Это его он целует и совершает все те действия, о которых совсем нестыдливо рассказывает дражайшая супруга. – А как он горяч, как неистов, как искренен, – не умолкала Миранда, и голос её, понизившийся до интимного шёпота, заставлял Томаса покрываться мурашками. Не открывая глаз, он расправлялся с застёжками на её платье, со шнуровкой корсета, желая только одного – чтобы Миранда не прекращала делиться сокровенным. И она щедро делилась, не забывая упомянуть и о том, что больше всего нравилось их дорогому Джеймсу в любовных играх, а что вгоняло в краску и побуждало просить больше и больше. – А-ах, тебе бы… тебе бы… понравилось, – прерывисто говорила Миранда. И Томас не сомневался в том, что это чистая правда, как правда и то, что никогда прежде и ни к кому прежде его не влекло так, как к Джеймсу. Это было совсем другое чувство, непохожее на те, что доводилось ему испытывать раньше – от него чаще билось сердце, словно стремясь выпрыгнуть из груди, от него хотелось не отпускать Джеймса вовсе, но и смотреть на него отчего-то было радостно и больно одновременно. А лейтенант всегда незримо был рядом – в разговорах с Мирандой и в их супружеской постели. Жаль, что только так. Пока так, не оставлял надежды Томас.

Кто бы что ни делал, ни говорил, а я должен быть достойным. Вот, как если бы золото, или изумруд, или пурпур все бы себе повторяли: кто бы что ни делал, ни говорил, а я должен быть изумруд и сохранять свой цвет. Марк Аврелий “Размышления”

За окнами громыхал дождь. Из-за непогоды в камины подбросили ещё поленьев, но Миранде казалось, что холод, ворвавшийся в дом вместе с её свёкром Альфредом Гамильтоном, никуда не уходил, а только усиливался. Перетерпеть. Ей всего-то и надо было, что перетерпеть, переждать этот визит, как пережидают ненастье. Но если за себя она ещё могла поручиться, то насчёт Томаса уверенности не было. Зная его характер, тяжело было надеяться на то, что буря минует их дом без последствий. Но теперь с ними был лейтенант МакГроу. И сила его разума, его выдержка и практический склад ума должны были стать тем, что сдержит Томаса от высказывания несвоевременных идей и укроет их всех от разрушительного гнева Альфреда Гамильтона. Разговор о том, ради чего, собственно, и пожаловал в их дом четвёртый герцог Эшборн и лорд-наместник Каролины и Багамских островов, всё не начинали. Мерно звенели столовые приборы, ударясь о тарелки, жалобно дзинькали фужеры, когда их касалось горлышко бутылки вина, и скрипели челюсти Альфреда Гамильтона, торопливо пережёвывшего свою пищу. Вот он насытится и ринется в бой, – как о неизбежном зле думала Миранда, комкая в руке салфетку. Хотелось бы ей принять весь удар на себя – как это обычно и бывало. И платье подобрано с рассчётом на то, и причёска уложена кокетливо, и губы накрашены ярче обычного – всё для того, чтобы и в этот раз Гамильтон-старший обрушился с критикой на невестку, порочащую честь славной семьи. – Итак, Томас, что с пиратами? Как ты намерен решить эту проблему? – яростно расправляясь с мясом на тарелке, требовательно спросил Альфред Гамильтон. – Я хочу занять их трудом, – с невозмутимой улыбкой ответил Томас. Сердце Миранды, споткнувшись, пропустило удар-другой. Джеймс невидяще уставился в стену напротив, словно солдат на посту. Челюсти Гамильтона-старшего замедлили движение. – Каким трудом? – возобновив разделывание мяса, наконец решил продолжить допрос он. – Земледелием, гончарным делом, строительством, – перечислял как само размеющиеся вещи Томас. – О чём ты говоришь? – мясо больше не занимало Гамильтона-старшего. Во все глаза он смотрел на своего сына, и Миранде как никогда стало страшно за Томаса. “Молчи. Пожалуйста, молчи”, – молила она его мысленно. – Я намерен добиваться их помилования. Полная амнистия для всех, кто поклянется в верности. Вы просили меня сформулировать план. Я сформулировал. – Я просил о плане, который обеспечил бы нам поддержку всех! – вызверился Гамильтон-старший. – Поддержка исчезнет полностью, как только в адмиралтействе узнают, что ты предлагаешь вознаградить тех, кто открыто бунтует против короны! Скажите ему, лейтенант МакГроу! – Говори со мной, не с ним! – Томас тоже был в ярости. Ещё немного, и он наговорит таких глупостей, что им уже ничего не поможет. Миранда физически ощущала, как накаляется воздух, как становится так душно, что прежняя стылость стен кажется сном, а голова трещит так, что того гляди взорвётся. Все звуки перестали существовать – только шумное дыхание взбешённого Альфреда Гамильтона, отчаянное сердцебиение Томаса, едва слышный хруст сжатых до боли костяшек пальцев Джеймса и хрупкий звон её серёжек, предательски сообщающих о нервной дрожи тела. – Лейтенант МакГроу, я ещё раз вас спрашиваю – доводы Томаса... – начал Гамильтон-старший, но Миранда не выдержала. – Лейтенант МакГроу уже высказал своё мнение Томасу, и... – А вам, сударыня, я рекомендовал бы сомкнуть ваши уста и ваши ноги. Вы уже достаточно опорочили честь нашей семьи, – прервал её Альфред Гамильтон. И это было не самое резкое его высказывание, бывало и хуже. Миранда видела, что Томас уже на грани и только обдумывает, как точнее и больнее ударить в ответ, как произошло то, чего никто из них не мог ожидать – со своего места встал Джеймс и заговорил, глядя прямо в глаза Альфреду: – Я поддерживаю предложение. Доводы вашего сына убедительны и правдивы, а ваши – нет. Поэтому лучшее, что вы сейчас можете сделать – покинуть этот дом. Ещё какое-то время Альфред Гамильтон буравил поочередно то Томаса, то Джеймса. Потом раздражённо кинул на стол салфетку и, не прощаясь, вышел вон. Миранда прикрыла глаза. Слёзы просились наружу, но позволить их себе она не могла. Не сейчас, когда Томасу так необходима её поддержка. И не сейчас, когда Джеймс повёл себя так храбро и в то же время безрассудно. – Подумать только, – усмехнулся Томас, всё ещё не веря тому, свидетелем чего он стал. – Лейтенант, вы выгнали моего отца из его же дома. Томас медленно стянул парик – в нём больше не было надобности, ведь отец ушёл, а в его отсутствие не было нужды поддерживать весь этот чопорный маскарад, соблюдать такие лишние сейчас рамки приличий. Томасу хотелось бы вообще без рамок. И Миранда видела это. Как видела и то, с каким выражением смотрит на него Джеймс – никогда он не смотрел так на неё, не было в его взглядах столько восхищения, обожания и боли, как сейчас. Сморгнув, будто уличённый в неподобающих чувствах, Джеймс опустил голову и, ни на кого не глядя, сказал: – Пусть люди говорят о вас что хотят, но вы – добрый человек. Так должны говорить многие. И кто-то должен ваши идеи защищать. А после случилось то, чего Миранда втайне желала и боялась – она поняла, что ни один из них больше ей не принадлежит. Она чувствовала, что рано или поздно это произойдёт. Это было ясно всякий раз, как в беседе с Томасом она касалась Джеймса, а в беседе с Джеймсом Томаса. Этих двоих непреодолимо тянуло друг к другу, и только слепой мог этого не заметить. А слепой Миранда явно не была – супруга она знала лучше, чем порой он сам себя. Да и Джеймс не был для неё закрытой книгой. Страсти, которые в нём таились, ещё не нашли своего выхода, и Миранда одновременно радовалась за супруга, что всю мощь своей любви Джеймс обрушит на него, и печалилась, что ей оставалось довольствоваться лишь крохами их сияния. Джеймс всё стоял, опустив голову, ожидая скорее порицания, нежели одобрения. Томас неспешно подошёл к нему вплотную и склонился к самому лицу. Замер на доли секунды, показавшиеся Миранде вечностью, и когда Джеймс наконец поднял на него взгляд – неуверенный, желающий, словно просящий чего-то, чего он и сам не знал – накрыл его губы своими. Всё ещё несмело Джеймс положил свою руку на спину Томасу, привлекая того ближе, хотя ближе, казалось, было уже некуда. Подался сам навстречу и углубил поцелуй, позволяя невысказанной страсти открыться. Откровение. Так назвала бы это Миранда. Самое прекрасное и чистое, какое только может быть. Жаль, что так невовремя, так не к месту расцвели эти чувства. Жаль, что так мало им отмерено, и она ничего не сможет сделать, чтобы спасти их. Дождь за окном утих. И только слышался надсадный перестук капель, срывающихся с крыши на карниз. В камине нервно потрескивал огонь, медленно пожирающий поленья. И тихонько звенели серьги в ушах Миранды.