Яснее ясного

Он пришёл к нему сам. И долго стоял под дверью, всё не решаясь постучать, предпочитая вместо этого разглядывать облупившуюся грязно-голубую краску на старой двери. Провёл пальцами по косяку, огладил ручку и прижался к последней преграде между собой и Джеймсом, словно стараясь уловить так отзвуки его дыхания. Спал ли он в столь ранний час, или же терзался схожими думами? Этого Томас не знал. Но знал, что если они сейчас во всём не разберутся, то завтра в их отношениях может и не быть. А уж этого он вынести не мог. То, что произошло тогда в гостиной их с Мирандой дома, стало откровением — для них для всех. Но вспышка искренности сменилась смущением и поспешным бегством лейтенанта. Было непривычно и больно видеть его прячущим глаза. "Дай ему время", — тихо сказала тогда Миранда, глядя в сторону. И Томас честно намеревался последовать её совету, но воспоминания о губах Джеймса, о его руках, несмело обнимавших его спину, о теле, прижимавшемуся к нему, не давали уснуть. И чуть свет Томас, не сказав ни слова супруге, сидевшей в кресле у окна, спешно собрался и ушёл к нему. Он спускался по лестнице, а в ушах всё стоял едва слышный мерцающий звон серёжек Миранды. И вот он стоит под дверью, кусает губы в тщетной попытке унять сердцебиение. Кажется, один этот звук выдаст его с головой. Но что сказать? Как повести себя, чтобы Джеймс не оттолкнул его, чтобы Джеймс принял его? В комнате раздались лёгкие шаги. Томас задержал дыхание, готовясь к неминуемой встрече. Сердце стучало всё громче, шаги становились всё ближе. Ручка двери, которую до сих пор сжимал Томас, нерешительно дёрнулась раз-другой и затихла. Томас судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине тонкой струйкой стекает холодный пот. Он не помнил, чтобы когда-нибудь так боялся. В замочной скважине раздалось урчание проворачиваемого ключа, и у Томаса задрожали ноги. "Проклятье, — горько усмехнулся он, — я словно юнец какой в свой первый раз". Но то, что происходило сейчас, чувства, кипевшие в груди и грозившие выжечь его дотла изнутри, — всё это было с ним впервые. Это волновало, возбуждало, сводило с ума, сбивало с толку и чудовищно пугало. Ему казалось, что, если эта пытка продлится чуть дольше, он испустит дух прямо тут — под дверью съёмной квартиры в одном из самых бедных кварталов Лондона. Вот смеху-то будет — сын одного из влиятельнейших лордов Англии издохнул как дворняга, как последняя собака под дверью какого-то лейтенанта из адмиралтейства, человека без роду без племени. Дверь распахнулась. Томас сдавленно охнул и вперил просящий взгляд в Джеймса. Тот стоял и смотрел на него пристально, тяжело, и что-то тёмное, опасное ворочалось в его глазах, что-то просыпалось в нём, отчего губы нервно подрагивали, а крылья носа трепетали. Судя по всему, он и не думал ложиться спать. Всё тот же тёмно-синий форменный китель, только расстёгнутый. Белая рубашка полувыпущена и развязана. Волосы, всё так же собранные в хвост, растрепались, и несколько медных прядей ложились на лицо, делая его мягче. Завороженный его испытывающим взглядом, Томас шагнул навстречу — вплотную к Джеймсу. Робко склонился к его лицу, будто молчаливо испрашивая дозволения. Ресницы Джеймса дрогнули, и он медленно прикрыл глаза, а потом резко распахнул их и сам неожиданно жадно впился губами в губы Томаса, сминая их, подчиняя, затягивая. Томас всхлипнул и притиснулся к нему всем телом, словно стремясь влиться в него, стать одним неразрывным целым прямо сейчас. Они целовались неистово, глубоко — так, как если бы это был их последний день вместе, последняя возможность. — Дверь, − выдохнул между поцелуями Джеймс, увлекая его за собой, — ты должен войти и закрыть дверь... нельзя... нельзя, чтобы... чтобы тебя видели здесь... Не в силах говорить, Томас яростно закивал и, пройдя наконец в комнату, ногой захлопнул за собой дверь. Больше никаких преград. Никого и ничего между ними. Только одежда, которая почему-то так долго снимается. Пальцы путаются, соприкасаются, выдирают рубашки из штанов, срывают камзолы, борются с непослушными застёжками, обжигаются об кожу. И кажется, будто всё это сон, потому что только во сне можно быть такими невозможно медленными при отчаянных попытках делать всё быстро. Последней Томас стягивает ленту с волос Джеймса, и те рассыпаются медовой волной по молочно-белым плечам, усеянным веснушками. Томас целует каждую из них. Закрывает глаза и снова открывает, желая запомнить их всех. Почему-то это кажется важным. Джеймс горячий на ощупь. И неясно, сколько в этом его собственного жара, а сколько передавшегося от Томаса. Они льнут друг к другу, сгорая в общем огне. Зарываются пальцами в волосы, сжимают спины. Джеймс схватывает волосы Томаса на затылке и больно оттягивает, заставляя запрокинуть голову. Как изголодавшийся вампир, припадает к его горлу, вылизывает кадык, поднимается выше, прикусывает ухо, а Томас только и может, что дрожать в его объятиях, всхлипывать и просить больше. — Любовь моя, — шепчет Томас. И Джеймс отрывается от него, смотрит нежно в глаза, трётся носом о скулу и склоняется к изгибу шеи. А после — Томас и не успевает осознать, как и когда это происходит, в какой миг ноги его подгибаются под тяжестью Джеймса, — они оказываются на кровати, переплетённые ногами и руками. — Я... я не знаю, как это... как это делать с мужчиной, — хрипло говорит Джеймс, лаская пальцами Томаса там, внизу, то сжимая его ствол, то слегка оглаживая головку, поддевая уздечку. И Томас сходит с ума от накатывающих волн желания. Ему всё равно как, только бы это был Джеймс. Всё остальное не имеет значения. Он подаётся навстречу, запускает пальцы в волосы Джеймса и тянет того на себя. — Любовь моя, — только и отвечает Томас, направляя Джеймса, подстраиваясь под него, прогибаясь и разводя ноги в стороны. Пальцы Джеймса мокрые и горячие. Он проводит ими по стволу, собирая и размазывая влагу, спускается ниже, очерчивает пульсирующий кружок и надавливает, пробует, проверяет, испытывает. Томас стонет и выгибается, обхватывает бёдра Джеймса ногами, притискивает его к себе. — Ну же, — стонет он, прикусывая до крови губу, одновременно страшась того, что должно произойти, и неистово желая. Джеймс слизывает выступившую каплю крови, вдавливает Томаса в кровать своим телом, не переставая ласкать его там, где сейчас разгорается яркое пламя. И Томас захлёбывается в волнах возбуждения, тонет в сводящем с ума желании, когда Джеймс наконец входит в него — сначала неторопливо, бережно, временами замирая, прислушиваясь к себе, к Томасу, к пульсации внутри их тел, а потом разгоняясь, вбивается, жадно глотая воздух, ловя губами стоны и всхлипы, слетающие с губ Томаса, утробно рыча и дрожа всем телом. Искры удовольствия прошивают их от самых кончиков волос до кончиков пальцев, когда они достигают пика - сперва Томас, а затем и Джеймс. И после, лёжа рядом, плечом к плечу и переплетя пальцы, они долго молчат, наслаждаясь дыханием друг друга. Сердца мерно стучат в унисон дождю, зарядившему с утра. И нет нужды говорить там, где всё уже сказано яснее ясного.