Live or Die

— Знаешь, меня уже не должно здесь быть. Леорио псевдоласково улыбается и закидывает ногу на ногу. — Знаю. Тебя вообще не должно здесь быть. По крайней мере, для моего жениха тебя здесь никогда не было, — Диана прохаживается по комнате и стаскивает с себя пиджак с несуразными поролоновыми плечиками. Под ним она внезапно миниатюрная, тонкая, изящная. Ей лет тридцать, блондинка с идеальной ретро-укладкой. Леорио вынужден признать: даже без хирургических шрамов на лице она не в его вкусе. — После несчастного случая Эндрю совсем перестал обращать на меня внимание, — продолжает она, заламывая холёные руки. — Все эти страдания, три пластических операции — и для чего? — Расслабься, — Леорио двигает к ней бокал розового вина с блёстками, не первый за вечер. На нём — уже следы её помады. «На нём» — это на бокале. Хотя, на Леорио тоже. Маленький недолговечный трофей за его работу. Диана падает в плетёное кресло рядом и залпом пьёт, а Леорио едва сдерживает улыбку: скоро подействует. Не любит он затягивать и без того не самый быстрый процесс. А ещё не самый приятный. Об этом Леорио вспоминает, когда Диана резко сгибается пополам и убегает в ванную комнату. Он цедит вино, периодически подливая его из декантера, пока её рвёт. Несколько раз она пробует окликать его, но Леорио остаётся невозмутим, будто сидит где-то за толстым стеклом, не пропускающим ни звука. По его сторону стекла нет ни её боли, ни последнего отчаяния, ни страха смерти. Только терпкий запах красного вина и пустое завтра, о котором он старается не думать. Диана, кажется, ещё пытается встать, когда Леорио, допив бокал, открывает свой дипломат. Внутри — зеркало, расчёска, бритва, несколько галстуков, набор брендовых запонок, любимый одеколон и — ни одного пузырька с ядом. Совсем. Пузырьки, шприцы, таблетки — для дилетантов. Но Леорио — не дилетант. У него яд на лезвиях бритвы, в галстучных булавках, за воротником рубашки, под ногтями левой руки (а противоядие — под ногтями правой). Леорио достаёт из дипломата чёрные латексные перчатки, натягивает их и идёт в ванную мыть бокалы вина. Когда он, стерев с посуды отпечатки пальцев, перешагивает через женский труп на розовом кафельном полу, его уже ждут. Наверное, он никогда не привыкнет. — Если ты за Дианой, ты немного опоздал, Курапика, — Леорио расставляет бокалы с мастерством официанта дорогущего ресторана в центре Йоркшин-сити и совсем не смотрит — нет-нет, даже краем глаза — на лёгкую как пёрышко фигурку у стены. — Я не за ней. Маленькие синие башмачки едва слышно шуршат по ковру. Едва слышно, но для Леорио — оглушительно, как и всё, что делает Курапика. Каждый его жест, каждое его слово умножается на два, а то и на десять, точно букашка на максимальном приближении объектива при макросъёмке. Курапика миниатюрный, но в мире Леорио его так много, что это пугает. — За кем же? — А тебе всё расскажи да покажи? — Курапика осматривается, листает какие-то бумажки на столе и проходит в спальню. Леорио, будто на невидимом поводке, идёт за ним. — Мне «дали» её жениха, — сознаётся Курапика, выдвигая ящички комода и задвигая их обратно. — Не повезло: он свалил на свои нефтяные платформы посреди океана. Ты его не… — Я уже знаю, где он. Есть документы, которые мне нужно получить до того, как закончу, — Курапика достаёт толстую папку и открывает. Его пальцы с шорохом переворачивают листы, запястья двигаются с грацией лебединой шеи, а окольцованная цепями рука глухо позвякивает. У Леорио вдруг закладывает уши. Он уже не задаётся вопросом, случится то самое на сей раз или нет. Одетый с иголочки, он предстаёт перед этой неизбежностью абсолютно, самым неприличным образом голый. Вино наконец даёт в голову, но на самом деле, конечно же, нет. Просто острый язык Курапики, проникая в его рот, вскрывает своим лезвием всю его с таким трудом собранную непоколебимость. Леорио прижимает Курапику к себе, крепче — невозможно крепко, оглаживает бёдра, почти смыкает пальцы обеих рук на тонкой талии, подпоясанной шелковой лентой. Курапика часто приходит в национальном костюме: поверх лёгких светлых шаровар — длинное струящееся «платье» с умопомрачительными (до самого пояса) разрезами по бокам. Цвет у платья — ночное небо, расшитое завихрениями золотых созвездий. Курапика как-то говорил, как на его языке называется эта деталь одежды. Леорио не запомнил. У него всё вылетало из головы, когда соприкасались их с Курапикой губы. За этим и нужны были эти долгие поцелуи: отменное из них было лекарство от душевных терзаний. За годы работы наёмным убийцей Леорио почти научился игнорировать звоночки совести. Почти. И это жирное, болящее «почти» надо было чем-то лечить. Или просто забыться в поцелуях до упаду. Они — искупление для Леорио. Для них обоих. Да, не так должен был начаться его путь охотника. Даже прогрызаясь через жизнь с самого низа, из пропитых насквозь кварталов маленьких городков и помоечных двориков, Леорио имел смелость рисовать себе будущее как-то идеальнее, как-то правильнее. Выучиться на врача и помогать больным за простое «спасибо», а не травить богатеньких сучек по номерам дорогих отелей и комнатам загородных особняков. Он хотел не это, не так. Но жизнь его не спрашивала. Впрочем, когда он был святым? До того, как узнал, что на зарплату врача, в противовес стоимости медицинского образования, едва можно было сводить концы с концами. В городских больницах торчали с потолка провода, а штукатурка сыпалась в рот спящим после операции больным детям, на лекарства для которых не хватало средств в бюджете крохотных областей раздробленных стран. Когда же лекарства приходили, ушлые главврачи списывали их и продавали в крупные частные клиники, которые, держась на пухнущих кошельках богатеев и мафиози, могли себе позволить это и даже больше. Но даже тогда Леорио верил, что сможет что-нибудь изменить. Может быть, не сейчас, конечно. Когда-нибудь, когда закончит учёбу и перестанет считаться бесправным практикантом. В конечном счёте, это «когда-нибудь» было символом его бесконечного бессилия и жалости к себе. Ему заплатят много. Заплатят за лежащее в ванной худое, безжизненное, давно никем не любленное тело в атласной сорочке. Но если бы ему платили всякий раз, как он целует Курапику, получал бы он гораздо больше. А если бы доплачивали за длительность каждого из их поцелуев, Леорио мог бы бросить своё проклятое ремесло ко всем чертям и больше никогда не нуждаться в деньгах. С другой стороны, как часто он бы смог тогда видеться с Курапикой? Впервые они столкнулись на задании. Так уж вышло: большие шишки и подпольные воротилы редко мешают кому-то одному. Поэтому Леорио не удивился, поняв, что два разных клана заказали киллерам одну и ту же цель. Другой вопрос был — кому же достанется награда? — Всё очевидно, — Курапика вытирал выпачканные кровью лезвия клинков перед тем, как убрать их в деревянные ножны. — Смерть он принял от моей руки, поэтому… — Что, трудно было подождать своей очереди? — Леорио тогда не на шутку взбесился. — Ещё пара минут, и яд бы подействовал. Изо рта лежащего на дорогом паркете трупа отставного полковника повалила серовато-розовая пена. — Вот! Видишь? — Леорио склонился над телом, знающим глазом изучая рассечённую шею трупа. — Я своё задание фактически выполнил, зачем надо было… Он замер. Сам не знал почему, но замер. Не повернулся, но чувствовал кожей, как воспалённо-красные глаза прожигают в его затылке дыру. Что-то в груди свело болезненным спазмом, но Леорио не стал бы охотником, если бы не умел брать себя в руки. Он рывком поднялся — иначе и не вышло бы: колени подрагивали. Где-то за его плечом что-то звякнуло, будто цепь. — Так значит, хочешь драться? — Леорио дёрнулся закурить, дабы снять раздражение, но вовремя опомнился: нельзя было оставлять никаких следов. Даже запах мог стать уликой. — Сколько тебе дадут за два трупа вместо одного? — Мне ни к чему твой труп, — маленькая, юркая тень скользнула ближе. — Мне велено лишь забрать его голову. Леорио всё же достал пачку сигарет, но совсем не для курения. На душе вдруг сделалось так просто и легко, что никотин стал не нужен. — Вот те раз, а мне-то совсем не башка его нужна… Видишь ли, — стоило ему обернуться, Курапика отступил на шаг, обескураженный его внезапной невозмутимостью, — мне бы просто его сфоткать, а потом — делай с ним, что пожелаешь. Под пристальным взглядом гаснущих чужих глаз Леорио достал из пачки крохотный фотоаппарат. Его заказчик, эксцентричный музыкант и художник, вздумал соорудить очередной шедевр из фотографий трупов своих давних врагов. «Человек искусства» — говорили в высшем обществе про заказчика. «Диагностированный психопат» — возразил бы им Леорио. Но психопат платил, и платил хорошо. Достаточно хорошо, чтобы Леорио согласился стать кистью для его творения. И хотя искусство, особенно такое, было далеко от его понимания, будь Леорио художником, он нарисовал бы Курапику. Запечатлел бы всё его грозное изящество, всю его грациозную беспощадность. А потом, может быть, продал бы работу на подпольном аукционе в Йоркшин-сити. Так тогда он подумал. Сейчас он бы не продал её никому. Ткань платья Курапики столь гладкая, что ладони Леорио ничего не стоит соскользнуть по ней вниз с талии, а потом в разрез, под струящийся подол. Ничего не стоит, но он всякий раз себя останавливает. Боится оттолкнуть? Нет, тут другое… Кажется, пойди они с Курапикой дальше — и то важное, нужное, трепетное, что хранят их поцелуи, потеряется, расползётся, будто стены песочного замка под прибойной волной. Леорио хочет сохранить это. И Курапика тоже хочет. Так хочет, что впивается холёными ногтями в модно подбритый затылок своего то ли конкурента, то ли соучастника. Иногда Леорио кажется, Курапика пытается его убить. Иногда Курапике, очевидно, кажется аналогичное. Он подступается к Леорио в VIP-комнате пустого ночного клуба, лавируя между лужицами крови и гильзами пуль. Склоняет голову, спрашивает: — Мне не опасно целовать тебя? И Леорио знает, о чём он. Иногда поцелуи Леорио — смертельный яд. В прямом смысле. — Сегодня — опасно, — говорит Леорио, когда это действительно так. Но даже тогда Курапика всё равно целует его. Только в шею. Оттопыривает ворот рубашки, метит маленькими губами кадык и края ключиц, пятнает кожу наливными кровоподтёками и густыми облачками синяков. Леорио потом неделями носит шарф, а когда вечерами снимает его, приминает пальцами болезненные размякшие засосы, наслаждаясь тупой болью повреждённых тканей. И думает о том, как Курапике, чтобы целовать его так, приходилось подниматься на цыпочки. Почему-то эта мысль наполняет голову тупой ватой и закладывает уши, вышвыривая прочь любые мысли. Кроме одной. «Я думал, миниатюрные блондинки не в моём вкусе». Впрочем, был ли Леорио неправ? Миниатюрные блондинки всё ещё не в его вкусе. А вот Курапика — другое дело. Вообще-то, и парни тоже не в его вкусе. Но о Курапике не получается думать как о парне. Или даже как о девушке (ерунда какая!). Или даже просто как о человеке. О Курапике получается думать только как о Курапике. А вот не думать о нём — наоборот — не получается. Как не думать, когда они так непростительно часто для их работы сталкиваются прямо на задании? Первые два раза — Леорио готов побиться об заклад — были случайностью. Но следующие их встречи… Нет, Курапика намеренно неотступным призраком следовал за ним, словно дым за свечой, которую задули и несут теперь из гостиной в спальню. Вот только зачем? Их методы слишком разные. Вместо природного очарования и умения заговорить зубы у Курапики — отточенные навыки боя и незаметность, вместо социального взаимодействия — безжалостный эффект неожиданности. Он бы справился сам. Он бы покончил со всем раньше, чем Леорио успел бы даже заговорить с их общей мишенью. Эта схема выглядела бессмысленно, пока в один вечер за бокалом виски со льдом не открылась для Леорио во всем своём коварном совершенстве. Что могло быть проще? Он, Леорио, служил для жертвы приманкой — красивой, стильной, хорошо одетой, а Курапика лесным хищником таился во тьме, ожидая, когда сможет оборвать жизнь отвлекшейся на приманку жертвы росчерком лезвия или уколом цепи. У них никогда не было командной работы. Никогда не было договорённостей. И даже если предположить, что кто-то третий нарочно давал им одни и те же задания, казалась сверхъестественной слаженность, с какой оба ассасина выбирали время и место приговора. По крайней мере, до тех пор, пока Леорио не поймал себя на попытке угадать, какое задание взял бы Курапика следующим. Предложений на соответствующих сайтах всегда хватало, стоило лишь скользнуть по слоту карточкой охотника. Возможно ли, что Курапика угадывает его выбор точно так же? Если да, то он в этом определённо преуспел. Как и в том, чтобы скрывать свою ауру. Зецу Курапики безупречен — Леорио никогда не чувствует его приближения, но всё равно всякий раз, смывая с перчаток кровь и прочие субстанции, знает, что Курапика уже стоит у него за спиной. Просто знает. И это знание ещё ни разу не давало сбоя. Иногда Курапика позволяет ему сделать всё самому от начала и до конца. Вот, как в этот раз. Позволяет, а потом берёт реванш поцелуями. Они целуются терпко, влажно и вязко, растягивая своим поцелуем пространство-время, как упругую жвачку между двумя жадными ртами. Секунды медленно перетекают густым карамельным сиропом по горлу. Сладко до взрыва мозга и так остро хорошо, что хочется ненавидеть весь мир, что за пределами сферы их объятий. Мир с его жестокими законами, которым приходится подчиняться, и правилами, по которым приходится играть, чтобы дать самим себе шанс. — Мне пора, — говорит Курапика, когда разрывает поцелуй, и берёт со стола документы. — Дашь мне свой и-мейл? — спрашивает Леорио. — Он только для заказчиков. Как всегда. Непреклонно и бескомпромиссно. Леорио мнёт влажные губы друг о друга. Говорит: — А если я заказчик? Закажу, ну… вот себя, скажем? — и глупо смеется. — Леорио… нет, — отрезает Курапика с полуулыбкой, и Леорио готов поклясться, что его никогда прежде не отшивали так обезоруживающе ласково. А через неделю Леорио сидит в маленькой переулочной кофейне, получает новый заказ и улыбается. Совсем не потому, что ему нужно будет кого-то убивать. Курапика будет там — без сомнений будет. Может, чтобы облегчить им обоим задачу, а может, чтобы разделить на двоих тяжёлое бремя вины. Но важна ли причина? Главное, что Леорио такой расклад устраивает. По крайней мере, пока он получает свои деньги. И пока его целуют. Совершая убийства, не всегда можешь до конца ощутить близость смерти. Вдохнуть запах этого ядовитого цветка во всей его пышной полуночной красе. Вспомнить о сакральном ужасе того, что стало для тебя рутиной. Мандраж первых заказов сходит на нет, и обманутый привычкой мозг не может осознать всю рискованность происходящего, пока единственный, кто представляет опасность — это ты. Но не бывает джунглей с одним хищником. Они встречают его вечером в пустом офисе бизнес-центра, на последнем этаже. Багровая кровь каплями стекает с вымокшего клоунского наряда, который казался бы даже несуразным, если бы не труп у его обутых в причудливые туфли с загнутыми носками ног. Их цель повержена. Заказ уже не выполнить. Нет смысла оставаться здесь, но под простреливающим взглядом хитрых узких глаз не то, что не сделать шага — не пошевелить и пальцем. — А! Вот и вы. Давно я наблюдаю за вами двумя. Вот и встретились… Чёрт! Так волнующе… Клоун стоит к ним вполоборота. Ухмыляется — искренне, но так, что пробирает до костей. Почти фанатично. Вертикальный зрачок плывёт в глазной прорези, фиксируя взгляд то на замершем с кинжалами в руках Курапике, то на Леорио, судорожно пытающемся вспомнить, что у него есть с собой из оружия. А потом раз — и белая вертикальная полоса перед глазами. Сердце срывается вниз, заходится в бешеном ритме, стоит мозгу осознать случившееся. Острая карта, брошенная клоуном, висит у лба Леорио, в миллиметрах от его кожи. Это было бы пустяком, если бы такие же карты не торчали из головы, спины и горла биржевого спекулянта, которого они с Курапикой пришли сюда устранить. Он уже умер? Или ещё нет? Леорио пытается осознать себя живым (или мёртвым), но мысли будто больше ему не принадлежат, рассеиваются в пространстве пылью. Так вот, что в головах его жертв перед тем, как они покидают этот мир навсегда. Запоздалый страх. Попытка торговаться с реальностью. Потеря себя, полная пустота. «Пожалуйста, только не…». — Рано. Так хочется, но слишком рано… — длинные пальцы перебирают воздух, заставляя карту вращаться. — Не стоит срывать неспелые фрукты. А пока… Курапика. Леорио вздрагивает на чужое имя, но тут же вновь замирает, когда клоун медленно шагает к ним. Всё ближе… ближе… ближе и… Мимо. Уже миновав их обоих, клоун вдруг бросает через плечо: — Свяжись со мной, если хочешь узнать о «Пауке». Одно слово — и глаза Курапики накаляются убийственным алым. В звенящей пустоте Леорио отчетливо слышит, как висевшая перед ним карта падает на пол. Курапика разворачивается, что-то кричит в спину клоуну, но Леорио этого уже не разбирает. Одной рукой хватает с пола карту, другой поддевает под локоть Курапику и тащит прочь, в противоположную от клоуна сторону, к лифтам. Они нарушают первое своё негласное правило: никогда не покидать место убийства вместе. В оживлённом трафике Йоркшин-сити их так легко упустить и одновременно почти невозможно потерять из виду. Слишком медленно едут такси, дорогие S-классы буксуют в пробках со старыми колымагами и нервными байкерами, проезжая по метру в час и считая бесконечные светофоры. Из пойманной ими тачки они выскакивают почти на ходу: рядом просто негде припарковаться. Они бегут через извилистые улочки, нищие дворы, гниющую изнанку роскошного города. С дороги с визгом отскакивают уличные кошки, вслед звенят велосипеды. Леорио сам не знает, от кого они бегут: если бы клоун хотел их убить, их бы в живых уже не было. Ну, Леорио уж точно. И всё равно, всё равно он боится отпустить руку Курапики хоть на секунду, утаскивая его за собой в уже знакомую Леорио подворотню. Две пары подошв звенят по внешней лестнице из тёмного железа, увитой пышно цветущей зеленью с крупными малиновыми бутонами. Приторный аромат этих цветов стоит в квартире, которую Леорио снял на сутки у какой-то молодой парочки. Здесь, стоит двери захлопнуться за их спинами, они с Курапикой нарушают второе негласное правило: никогда не целоваться за пределами места преступления. Разум строго требует прекратить, но, разбуженная близостью смерти, жажда жизни бьёт из них обоих неостановимым ключом, срывает обоим крышу. Жить хочется здесь, сейчас. Дышать шумно, вобрать в себя как можно больше воздуха, пока лёгкие не разорвёт. Пить дыхание друг друга из открытого и мокрого поцелуя, до ушибов вжимать друг друга в стены узкого коридора. Леорио пару раз думает притормозить, но затаившийся в его свежих воспоминаниях острый взгляд клоуна подстёгивает, подгоняет, напоминая, что завтра может и не наступить. Леорио нарушает последнее — своё личное — негласное правило: скользит руками под подол Курапики. Безо всякого стыда сжимает его задницу, пока тот не вскрикивает в поцелуй и не отталкивает его. В глазах Курапики расцветает багрянец — тёмный, тяжёлый, вовсе не такой, как там, в башне бизнес-центра. Леорио интересовался, искал, читал. Он знает, что глаза членов клана Курута краснеют от чрезмерных эмоций. — Ты чего? Злишься? — шагнуть дальше назад Леорио мешает стенка. — Я не хотел! — да врёт он всё, хотел он, ещё как, и всё ещё хочет. — Курапика? Курапика! Курапи… Его затыкают поцелуем. Больше Леорио не удаётся залезть под подол — Курапика сам избавляется от платья. Выстилает дорожку из одежды (своей и Леорио) к спальне, где тяжёлые зелёные гардины скрывают от мира их пылающую страсть к жизни и любви. Они трахаются всю ночь, нужные друг другу, голодные друг до друга. Поцелуи, как кофе, горчат на языке и сохнут кислотой на губах. Гибкий, будто лоза, Курапика извивается в руках Леорио, сжимает его член своим узким, как хорошо сидящая перчатка, телом. В нём — тысяча вселенных изящества. Его красные глаза — индикатор самой сильной похоти — прокаляют Леорио насквозь, его пальцы требовательно тянутся к волосатой груди, его тонкие, с мелкими светлыми волосками, ноги обнимают Леорио за талию. А когда Леорио вот-вот кончит, сотканная из воздуха цепь змейкой бросается вверх, холодной удавкой перетягивает ему шею, и Леорио видит звёзды. Сияющие галактики золотыми мушками разбегаются перед его глазами, и лишь оргазменный стон Курапики возвращает в реальность, напоминая, что здесь, на Земле, тоже не так уж плохо. Леорио засыпает под утро и с трудом. Сложно отключить хаотичные метания мыслей после того, что рассказал Курапика. О детстве в закрытом от мира райском уголке племени Курута, о «Пауках» — преступной группировке, за одну ночь вырезавшей весь его клан, и всё для того, чтобы заполучить себе их необычные меняющие цвет глаза. Об одиноком пути мести, на который Курапика, оставшись единственным выжившим, ступил безо всяких сомнений. Ради которого потеснил в себе и мораль, и добродетель. Пока «Паук» плетёт свою паутину на свободе, а украденные глаза гуляют по чёрным аукционам и стоят бессмысленным экспонатом в коллекциях богатеев, Курапика не найдёт покоя ни себе, ни душам своих родных. Вот только в стаю гиен, будучи антилопой, не попасть. Чтобы преступное сообщество открыло для тебя свои двери, нужно стать его частью. Леорио не дурак. Для Леорио это ясно как день. Но слова Курапики иглами входят в грудь, набухают там, пережимая между собой нервы, вызывая физическую боль при малейшем движении, когда Леорио в тридцатый раз за утро ворочается с боку на бок. Ему хочется приснить себе идеальный мир с архипелагом мелких островов, соединённых песчаными перешейками, по которым он станет за руку водить Курапику, украденного из разъедаемого цивилизацией мира. По ночам дикие пляжи будут мерцать голубым светом крохотных существ, живущих в песке и волнах, а в накрывающем их своей чёрной ладонью небе этот свет отразится звёздами. Они с Курапикой потеряются в этом сиянии, забыв и о нужде, и о мести, а единственным оттенком красного, которым станут наливаться глаза Курапики, будет густой багрянец. Увы, вся эта долгая сказочная жизнь на двоих — лишь секундная вспышка в мозгу Леорио перед падением в многочасовой сон. На самом деле ему ничего не снится. Спится тяжело, тревожно, но глубоко, будто он никак не может вырваться из объятий сна, будто при каждой попытке его хватают за запястья и тянут обратно, топят насильно в формалине. А когда он наконец выныривает, вскакивает с постели, Курапики уже нет. Нет его одежды, вещей, следов его пребывания рядом. Нет золотых волосков, что вчера метались вместе с красной серёжкой-каплей по подушке. Леорио сжимал эти волосы, тянул за них, хоть пара волосков должна была остаться, но — их нет. Нет и запаха Курапики, который вчера пропитал насквозь покрывала. Профессиональные убийцы никогда не оставляют после себя никаких следов. Даже запах. Есть ещё одна вещь, но она уже не удивляет Леорио: пропала карта вчерашнего клоуна, подобранная на месте убийства. «Свяжись со мной, ” — вспоминает Леорио. И осознаёт собственную незначимость, собственное бессилие. Вновь. Но, в конце-то концов, кто он такой, чтобы стоять между Курапикой и его местью? Следующего заказа нет долго. Леорио всё что-то ищет, что-то отклоняет — не то. После всего, что узнал от Курапики, ему теперь кажется, он чует, что искать. Только сформулировать это правильно не может. Но разве акула осознаёт, кого поедает, когда рвёт зубами морского окуня? Разве молодая перелётная птица отдаёт себе отчёт, почему при заморозках отчаянно летит куда-то, где никогда прежде не была? Поэтому когда на электронную почту падает заказ — странный, но такой правильный — Леорио даже не спрашивает про оплату. Хозяин частной клиники, азиат, опыты на детях и заключенных, киборгизация, крионика. Такого будет не жалко. Вот только прикончить его на месте работы — скользкая история. Удача, что этот тип закатывает для своих сотрудников разгульные корпоративные вечеринки. Получить туда приглашение — задача выполнимая, но не самая лёгкая. Если, конечно, не уметь флиртовать, как Леорио. Пара вечеров в кафетерии с медсестрой нужной клиники, и она сама зазывает его быть её кавалером на предстоящем торжестве. Леорио на радостях заказывает ей «Айриш крим». Он любит инициативных девчонок. Ещё сильнее Леорио любит хорошие шмотки и дорогие одеколоны. В одной из своих съёмных квартир он хранит в шкафу десяток дерзких пиджаков самой сутенёрской расцветки. Людям его профессии такие противопоказаны, но Леорио просто не умеет их не покупать. Одеколоны тоже нельзя, но сегодня — можно. В огромном гудящем от разговоров и топота подошв зале нужно быть ярким, чтобы не выделяться. Раствориться в звоне бокалов, потеряться среди ликующей толпы, ускользнуть от пары фотовспышек и — наверх, мимо полной низенькой пианистки в широкополой шляпе. Леорио входит в кабинет хозяина дома, оправляя ядовитый как по цветам, так и по содержимому верхнего кармана пиджак. Оглядывается в поисках жертвы, но застаёт лишь пустоту. И неслышные шажки за спиной. — Ты рано, — оборачивается он к Курапике и улыбается его маскировке: длинный серый парик, круглые тёмные очки в половину лица, чёрные брюки с водолазкой и берет им под стать. — В таком виде только в библиотеку ходить, но тебе идёт. — Благодарю, — Курапика произносит это не сразу, отводит глаза, долго думая, стоит ли говорить что-то ещё, а потом признаётся: — У меня сегодня другая цель. — Ты уже закончил? Может, выпьем? — Леорио не любитель пить на деле, но в этот раз он не шутит: Курапика напряжён, словно струна, которая того и гляди лопнет. — Ещё нет, — отвечает он. — Сегодня моя цель — ты. — Хорош шутить, ты ведь так и не оставил мне и-мейл! — Это не шутка. Что-то в голове Леорио разбивается вдребезги и осыпается вниз. Будто выстрелом погасили лампочку в его черепной коробке. Перед глазами на миг темнеет. Ему почему-то вспоминаются обрывки сна накануне вечеринки: Курапика в дорогом костюме и с мёртвыми глазами, пустое здание больницы, и в одной-единственной палате — мальчик, утыканный трубками и проводами, которому Леорио почему-то (он не помнит, почему) никак не может помочь. Глубокий вдох. Мерный выдох. Леорио вальяжно проходится по кабинету, плюхается в хозяйское кожаное кресло и закуривает в нарушение всех правил. — Ясно. Значит, убьёшь меня? Курапика не отвечает. Молча стоит, смотрит, как Леорио жадно тянет дым из тлеющей в полумраке сигареты. Где-то в зале оживает пианино и звучит песня на неизвестном языке. И хотя Леорио не понимает ни слова из того, что выводит сладкий женский голос, совершенно очевидно, что песня — о любви. Как неуместно. Наверное, Леорио мог бы успеть убежать. Он успел бы убежать десять раз. Одиннадцать. Вот теперь — двенадцать. А Курапика всё медлит, как будто этого и ждёт. Как будто это часть его плана. Только так можно объяснить, почему Леорио до сих пор не всадили кинжал в прокуренную глотку, хотя Курапика успел бы сделать это раз пятьдесят за всё это время. Может, больше. Леорио сейчас трудно сосредоточиться на счёте. Внутри него — блаженная безысходность. Будто бы всё, к чему он стремился, всё, чего ждал, вдруг перестало иметь значение. Закономерно. Этого следовало ожидать. Расплатой за смерти может быть только смерть. Побочный эффект игры в бога. Побочный эффект регулярно вдыхаемого яда под названием «кислород». Побочный эффект всего нашего существования. Симптом жизни. Единственная привилегия неизбежного конца — возможность выбрать, каким будет этот конец. Если бы Леорио выбирал смерть, он предпочёл бы умереть от рук Курапики. Это был бы самый простой выбор. И самый сложный. Потому что никто другой на свете не вызывал в Леорио такую волю к жизни. Жить по-другому. Жить где-то ещё. Водить Курапику за руку по пляжам и собирать кокосы. Просыпаться по утрам и знать, что сегодня тебе не нужно делать ничего, от чего потом придётся судорожно курить, сползая по стенке. Наслаждаться поцелуями, а не топить в них чувство вины как в единственной возможной индульгенции. Ещё вчера это казалось реальным. Даже стыдно как-то сдаваться настолько легко. Впрочем, кто сказал, что Леорио сдался? Кресло скрипит, когда он встаёт и идёт к Курапике. Начищенные туфли почти вязнут в мягком ворсе. Сигарета остаётся тлеть в пепельнице на столе, а Леорио смотрит на два своих отражения в огромных стёклах чужих очков. До него только сейчас доходит, что не было никакого азиата и никакого заказчика. Забавно. Леорио медленно поднимает руки, осторожно берётся за серебристые дужки очков и снимает их. Глаза Курапики чёрные, зрачки огромные, широкие, смотрят открыто. Сквозь них Леорио вдруг видит всё: и почему Курапика взял этот заказ, и почему до сих пор не убил его, и даже то, что посредник, скорее всего, сам не знает, кто заказчик. — Чего ж молчишь, придурок? — говорит Леорио, и ему кажется, он никогда не обзывал никого с такой нежностью. Курапика всё так же не говорит ни слова, но уверенно хватает своей маленькой рукой большую руку Леорио и ведёт того в коридор. Любовная песня обрывается, обнажая вскрики и гомон. Безвкусно расписанные стены с повторяющимся узором мельтешат перед глазами. Пианистка, мимо которой они пытаются прошмыгнуть, вдруг хватает Леорио за штанину и, глядя на него большими круглыми глазами без ресниц, произносит: — Не сюда. Лучше направо, там выход на задний двор. Она говорит еле слышно, но даже сквозь шум Леорио почему-то отлично её понимает. Злосчастная вечеринка остаётся позади, а снаружи разверзается оживлённая барная улица с боем посуды, пьяным смехом и звуками аккордеона. Они с Курапикой проходят её насквозь, плутают в лабиринтах закрытых зон и парковок, спускаются в метро и через десяток станций выходят на окраине. Уставший город прикрывает глаза, забываясь закатом. Чайки надрывно поют свои тревожные песни над аэродромом, где в молчании рыжих красок зависли дирижабли. На крыше здания аэродрома с шумом вертятся винты и гудят под напряжением трансформаторы. Это мерное гудение заменяет Леорио мысли, набиваясь через уши в пустую голову. Ветер бьёт порывами, превращая длинные трессы парика Курапики в серебристый вихрь. Курапика оборачивается к Леорио, и тот понимает, что за всё это время они не проронили ни звука. Всё случается, как и тогда — в самый первый раз, при третьей их встрече. Тишина в отсутствие нужных слов, внезапная невыразимая вспышка, точно искра старой зажигалки, в которой откуда ни возьмись находится горючее. Леорио целует Курапику долго и так страстно орудует пятернёй в его волосах, что стаскивает парик вместе с беретом. Они больше не забываются поцелуем. Они им говорят, признаются, доверяются, как тогда — в съемной квартирке за зелёными гардинами, и приходят к согласию. Сумеречные облака складываются над их головами в неизведанные тропинки и текут на запад, вероятно, к краю света, где упадут водопадом вниз. Курапика и Леорио лежат на крыше друг рядом с другом и смотрят, как рушится их прежний мир, распадается догорающим листом бумаги. Они уже не смогут вернуться, больше нет. Пути назад перекрыты, кто-то следует за ними по пятам, край водопада — близко, и они вот-вот упадут туда с потоком густых облаков. Может быть, их найдут, а может, не успеют до того, как маленький шарик их дирижабля оторвётся от земли с первыми рассветными лучами. Йоркшин-сити их не забудет, как и миллионы других своих обитателей. Но Йоркшин-сити окажет им услугу: сделает вид, что их и всей этой истории в нём никогда не было.