Последняя сабля клана Не

      Горы в Цинхэ особенные — не такие, как в Облачных Глубинах или в Безночном городе. Каменные великаны, древние кости земли, испещренные мхом, мелкими ползучими травами и светлыми точками цветов. Звуки здесь разносились с изумительной четкостью: приближающийся сейчас из-за поворота небольшой конный отряд был слышен еще до того, как копыта лошадей зацокали по каменистой тропе.       Прислонившись к камню горы, невысокий человек в цветах ордена Не терпеливо поджидал отряд. Отсюда открывался замечательный вид на горную цепь и поселения внизу. Там уже виднелись огоньки — внизу темнело рано. А здесь, на тропах перед крепостью, еще догорал закат, окрашивая все в клановые цвета: коричневый и темно-серый. Дыхание стихии земли — тепло камней, прогретых солнцем. Темнеющая, уже почти черная зелень леса ковром вползала наверх, скрадывая хищные очертания каменных отрогов. Закат сегодня был красивым, торжественно-золотистым. Таким же, как эта земля, владения ордена Не.       Уходящее тепло, неявное, но такое необходимое. Исчезнет оно — и сразу станет очень холодно. Не Хуайсан еле слышно вздохнул, греясь в последних вечерних лучах. Вечер был его любимым временем.       И хорошо, что сейчас не зима.       Зимой горы суровели, снега наметало взрослому человеку по плечи. На эту сторону хребта никто не поднимался — метели намертво заваливали все тропы, и даже выше, откуда снег отчасти сдували ветра, расчищать главную дорогу приходилось порой каждый день… Прежде сам глава клана, знаменитый своей статью и ростом Не Минцзюэ, порой с трудом пробирался через сугробы, протаптывая дорогу своим людям, и оставлял за собой широкую борозду почти утоптанного снега, который было удобно отгребать.       При мыслях о брате лицо Хуайсана стало мягче.       После страшных событий в крепости ордена и непредвиденного принятия титула главы он посуровел и скоро стал напоминать эти камни. Твердые, высушенные ветрами и горем.       Все в крепости давно привыкли к тому, что мягкий и улыбчивый Не Хуайсан не собирается быть главой Ордена. Похоже, что брата на этом посту ему вполне хватало. Бесконечные веера, красивые рисунки авторства самого Первого нефрита клана Лань, обширная коллекция затейливых книг. Младшему брату героического Чифэн-цзуня не нужны были трудности овладения клановым оружием. Он увлекался науками и изящными искусствами, а его знания о природе человеческого тела не раз облегчали жизнь многим адептам после изнурительных тренировок. Несмотря на все недовольство главы, его брата, мягкость Хуайсана члены ордена не осуждали. Он был лучом солнца в этих суровых стенах — отзывчивым, радушным, полным идей и всяких проделок.       Веера и теперь украшали покои нового главы ордена, хотя вся крепость была уверена, что они сгорят в поминальном костре. Но вместо них превратились в золу лукавые улыбки, мягкость и привычки бездельника. Те, кто знал младшего братишку главы клана с детства, сначала сильно удивились. А потом и по-настоящему встревожились.       От еды он отказывался даже во время общей трапезы, слухи пресекая суровым молчанием.       После того как главы остальных кланов покинули Нечистую Юдоль, внутри нового главы будто распрямился стальной стержень. Только что, покачиваясь от слабости, он провожал побратимов Чифэн-цзуня — и вот уже стоит вытянувшись. Как сложенный веер: не понять, что именно кроется под покровом твердых пластин — расписные шелка или острая сталь.       Каменная крепость на вершине поражала своими размерами. Огромная, с толстыми стенами и узкими хищными башнями, она сыграла свою роль во время войны против Солнца. Построили ее намного раньше, и долгое время именно из нее обороняли тропы к Цинхэ, а затем она стала последним пристанищем заклинателей ордена. Когда начались военные действия против Вэней, Минцзюэ приказал снова держать здесь гарнизон на случай внезапных нападений. Поговаривали, будто нести караул около крепости-склепа порой было нестерпимо жутко, но расположение ее на местности оказалось действительно идеальным. Кто другой — не Минцзюэ — не выдержал бы протестов членов ордена, но в этот раз недовольным пришлось смириться.       Бойцы этого гарнизона как раз сейчас и поднимались по каменистой дороге, везя с собой последнюю память о своем предводителе, блистательном и отважном Не Минцзюэ.       Этот ледяной взгляд прирожденного лучника, такой новый и совершенно не привычный для «младшего братишки», командир гарнизона Не Фэнмин впервые увидел на тренировочной площадке. Отпылал поминальный костер, остались позади долгие разговоры с главами остальных великих орденов, где главную роль переговорщика пришлось брать на себя Ляньфан-цзуню. Все в крепости считали, что лучше бы эти переговоры вел другой названый брат, Цзэу-цзюнь — но тот был занят. С самого момента смерти главы ордена он не отходил от постели Хуайсана.       Которого от тела пришлось оттаскивать буквально силком. Он бился, с неожиданной для такого хрупкого человека силой. Вцеплялся в одежды до побелевших пальцев. Кричал и плакал, звал брата по имени.       Заклинателей клана сильно испугало тогда внезапное безумие любимого главы, Чифэн-цзуня, когда тот вдруг выбежал на площадь и, словно влекомый странным наваждением, принялся рубить всех, кто попался ему на пути — многие застыли в шоке. Но слезы Хуайсана — всегда улыбавшегося, такого по-детски ранимого и мягкого, и теперь не желавшего мириться с произошедшим — будто подтолкнули их в спину. И сам Не Фэнмин, и другие заклинатели бросились к двоим на площади.       Пульс на запястье Чифэн-цзуня молчал, живое тепло уже покидало его руку.       Цзэу-цзюнь подоспел вовремя. Сел рядом с плачущим, приобнял, нажал точку на шее — и Хуайсан резко расслабился, разжав руки. Глава клана Лань не уступал в силе своему названому брату-герою, Хуайсана он унес легко, будто тот ничего не весил. До Фэнмина доходили слухи, что ни одна настойка не смогла помочь младшему Не прийти в себя от свалившегося на него горя. Три ночи подряд Цзэу-цзюнь играл на своей сяо, успокаивая его рассудок и возвращая силы.       Все в крепости сильно переживали за Хуайсана, но понимали: привыкший к свободной жизни, мягкий характером юноша вряд ли сможет быстро оправиться от такого. На поминальных трапезах он цеплялся за рукав Цзэу-цзюня, красными глазами смотря на место, которое раньше занимал его брат.       А на следующее утро после того, как Цзэу-цзюнь и Ляньфан-цзунь покинули крепость, Фэнмина разбудили, бесцеремонно растормошив за плечо. Гарнизон крепости-склепа, как полушутя называли их соратники, временно находился в стенах крепости ордена. Поселили их рядом с тренировочными площадками: и удобно вставать сразу к тренировкам, и привычно — в стенах «родного» склепа жилого места было немного, все спали в одной комнате.       Резко поднявшись, с удивлением выслушав молодого заклинателя из новеньких, Фэнмин подхватил плащ и помчался к площадкам для тренировок.       В Цинхэ тоже любили подниматься рано, но не в это время года, когда густой туман скрывал все очертания. Тренироваться в таком мареве было сложно, но сегодня около стрельбища оказалось непривычно много народа. Старожилы, бойцы личного отряда главы, собрались у трибун — и на их лицах застыло удивление.       В мишени торчали веера. Стальные, хищные. «Дрянь-вещица», как называл такой своеобразный вид оружия еще наставник Фэнмина. Такой воткнется — не вытащишь! А если еще и заклясть, чтобы как меч сам в руку возвращался… В руку Не Хуайсана они возвращались — мгновенно, оставляя в дереве мишени глубокие рваные борозды.       Как вскоре смогли убедиться все, память у нового главы ордена оказалась отменная — он помнил все, что когда-либо хотел сделать Чифэн-цзунь, и особенно — почему ему этого не удалось. Дела ордена он изучал внимательно, изредка делая поправки, которые потом обрастали легендами. Тренировки тоже все проходили под его внимательным взглядом, а то и с его участием. Лошади, стрельба, мечный бой — на той первой тренировке они увидели далеко не все. Клановую саблю Хуайсан держал на удивление уверенно и весьма неплохо умел ею сражаться, но носить с собой отказался наотрез, напомнив наставникам об искажении ци. И слишком ранней смерти Чифэн-цзуня. Возражать тому, кто за несколько дней показал себя достойным сыном ордена Не, опытные бойцы клана не решились. И было еще кое-что. Фэнмин даже поежился от воспоминаний о том, как тихо и очень настойчиво, со стальными нотками в голосе, совсем не напоминающими повелительный рык своего брата, Хуайсан попросил называть его главой только при других заклинателях.       Но главой его все равно начали называть. Между собой, чтобы сам Хуайсан не слышал.       Подниматься по крутой тропе было тяжело, и на половине высоты всадники спешились, взяв коней под уздцы. Обычно конный отряд проходил здесь быстрее, но сегодня на гору везли три большие крытые повозки с телами. Не Минли и Не Чэнмэй — главные силачи маленького гарнизона — уже устали шутить и лишь тяжело пыхтели, подталкивая потрескивающие телеги по слишком крутой дороге.       Фэнмин единственный остался в седле. Подгоняя любимого рыжего, он аккуратно двигался чуть впереди отряда, исследуя путь. Горные тропы коварны, даже те, с которыми знаком многие годы. Поэтому он чутко прислушивался к любому шороху и внимательно всматривался в каждый поворот, стараясь углядеть впереди ожидающего их молодого главу ордена.       Но заметил его, прижавшегося к уже похолодевшему камню, только спустя несколько поворотов — и лишь когда сгустившаяся сумеречная темнота между каменными выступами горы озарилась светом факела. Серьезный и собранный, совсем не уставший Хуайсан держал под уздцы Зверя, огромного черного жеребца брата. И Фэнмин, и старожилы ордена отговаривали молодого главу ехать вперед погребальной процессии на Звере. По незнакомой тропе, в одиночку, на норовистом коне, сбрасывающем любого, — опасно и безрассудно.       — Считать, что мы неуязвимы — вот настоящее безрассудство. А Зверю я доверяю, он никогда меня не сбросит, — сказал тогда глава. Так непривычно по-новому: тихо и без малейшей возможности оспорить.       Поднявшись чуть выше, маленький отряд встал на отдых. Выбранное Хуайсаном место отлично подходило для телег. Неповоротливые деревяшки аккуратно вкатили между двумя каменными выступами, подперев колеса булыжниками — уж этого-то добра в горах с избытком.       — Главное, чтобы нам на головы не свалились, — устало выдохнул Фэнмин, опускаясь на удобный камень прямо под повозками. Остальной отряд расположился рядом: кто на плаще, кто прямо на земле. Запыленные и уставшие от долгого пути, воины с удовольствием отхлебывали из поясных фляг, жевали сушеные фрукты и даже начали перебрасываться шутками.       Заклинатель из любого другого, малого или великого, клана, наверное, не смог бы вот так шутить рядом с готовыми встать мертвецами, но командир крепости-склепа не стал бы их осуждать. Ярость сабель и смерть, которую они несли, с юношества привычно ходили бок о бок с заклинателями клана Не, и тех уже было ничем не пронять. И вот теперь даже молодой глава, яркий лучик ордена, после смерти брата стал таким же суровым.       Наверху горной тропы этих ребят ждала «родная могила», шепот сотен душ, заживо заточенных в земляных стенах склепа. Каждый день им ходить по знакомым переходам, каждую ночь слушать мелодичное позвякивание великих сабель. И пока есть время отдохнуть — лучше это сделать.       Вот только как донести эту простую истину до молодого главы, не желающего смириться со смертью брата?       Хуайсан замер на краю очерченного светом круга, вглядываясь куда-то в темноту. Если ты глава ордена, твои люди не должны видеть твоей слабости. Всегда уверенный в себе, несгибаемый Чифэн-цзунь был тверже скал. Надежная опора ордену, клану — и своему младшему брату. Но сейчас его нет, и никто не ждет такой же твердости от его слабовольного преемника. Значит ли это, что клан неминуемо зачахнет, открывая дорогу более сильным и честолюбивым?       Ночь стала для Хуайсана самым страшным временем. В темноте родные стены оживали воспоминаниями: твердый шаг Минцзюэ по каменным галереям, скрип двери под его рукой, похожий на взрыкивание сильный голос. Вот он сидит в библиотеке, перебирая свитки донесений, сравнивая их с записями отца, который знал нрав заклинателей как никто. Ночами он мало спал, то разбирая бумаги, то носясь где-то по окрестностям верхом на Звере. А иногда врывался в покои младшего, за шиворот оттаскивая его от такого же ночного бдения, только над очередным веером или трактатом по целительству. Кто знал, что когда-нибудь Хуайсан будет скучать по этим спонтанным ночным охотам!..       Ни долгие разговоры с мягко утешающим Цзинь Гуанъяо, ни знакомо-незнакомые переливы сяо Лань Сичэня не могли развеять этих воспоминаний. Хуайсан тонул в них и не хотел выплывать, не хотел новой жизни, не хотел быть главой вместо брата!..       Ночи он коротал в тайном кабинете Минцзюэ, утишая душевную боль записями о положениях дел в ордене, черновиками распоряжений. И там же он наткнулся на письма, адресованные ему. Оказывается, брат последовал примеру отца и начал составлять целую библиотеку полезных для младшего записей. Читать их было тяжело, слезы текли не ручьем — водопадом. Но Хуайсану было все равно. Он видел перед собой перекошенное от ненависти лицо брата, чувствовал резкую боль от удара Бася. Проклятое искажение ци, бич ордена Не — причина, по которой сошел с ума самый сильный заклинатель всех времен! Минцзюэ, который писал эти наставления, не мог потерять контроль по своей воле. Он слишком хорошо знал, как усмирять свой гнев. Он знал о саблях клана очень много.       Зато много не знал о тех, с кем сидел за одним столом. Брат даже после смерти не оставил своего любимого младшего, предупредив его обо всем — и обо всех. Читая исписанные ровными строками свитки, Хуайсан сравнивал свои наблюдения, обдумывал записки брата — и на душе становилось дурно. Смерть главы клана Не уж точно не была трагичной случайностью.       Утром, глядя вслед побратимам Минцзюэ, он вспоминал ровные строки записок. «Безрассуден... доверяющий без проверки... уязвим... не верящий очевидному». Глава клана Не, героический Чифэнь-цзунь, не умел слагать изящные стихи — его выводы всегда были точны и лаконичны, как удар любимой Бася. Именно они и стали началом плана, родившегося в измотанной ночным бдением голове Хуайсана.       Саблю было слышно даже сейчас — гневный звон на грани слышимости. Сегодня ее похоронят вместе с этими телами. Там она и будет коротать свою вечность: несломленное оружие среди таких же великих сабель, последняя память о брате. На сердце стало привычно тяжело, слезы затуманили взгляд. Нет, нельзя показывать свою слабость. Сегодня последний день, когда он мог быть честным со своими людьми — и с самим собой. Дальше придется притворяться и играть, спасая орден. Выискивать убийцу брата, обманывать надежды жаждущих богатств Цинхэ. Сегодня он последний раз не таил ту боль, что ледяным острием ранила душу.       Дав заклинателям немного отдохнуть, Хуайсан поднял отряд и легко послал Зверя по тропе наверх. Саблю брата теперь вез он, аккуратно и почтительно прикрепив к седлу на специальном ремне. Бася предвкушала, чуя мертвецов. Минцзюэ однажды рассказывал, как пели сабли предков, приветствуя оружие отца. Хуайсана тогда не пустили с отрядом, считая слишком неопытным для таких дел. Сейчас это был его долг — везти последнюю память о герое Цинхэ.       В сумерках лошади плохо различали дорогу, но в темноте копыта бодро и уверенно ступали по земле. Сам Хуайсан дорогу не знал, но конь брата помнил эти тропы, так что можно было вести отряд и с легкой улыбкой слушать восторженно-недоуменные шепотки.       Быть повесой и выдумщиком было здорово — и будь воля Хуайсана, так бы он и продолжал жить еще долгое время. Сколько разных секретов мог знать «душа компаний и сборищ», сколько тайн ему доверяли!.. Но теперь он не мог себе этого позволить. Неизвестно, с чем еще может столкнуться орден, и теперь его забота — защищать свои горы и своих людей.       В окрестностях «родной могилы» слышалось обычное ночное шевеление: кто-то пищал в ветвях деревьев, разросшихся около стен. Тихо шуршали камни под лапами ночного хищника. Ухала сова, над головой с писком проносились летучие мыши, и кони недовольно прядали ушами, прислушиваясь.       На тропу из белого камня, мерцающую в темноте, Зверь ступил с изяществом, неожиданным для такого массивного коня. И вдруг сбился с шага, взвившись и присев на задние ноги, и пронзительно заржал. Фэнмин испуганно привстал на стременах, придерживая шарахнувшегося коня. Остальные животные отступили, прижав уши, кто-то тоже замолотил копытами в воздухе. От скрипнувших повозок раздались грязные ругательства вперемешку с обуздывающими заклинаниями. Фэнмин хотел окликнуть молодого главу — но вдруг осекся. Хуайсан улыбался. Так улыбаются перед боем, зная, что только безумная отвага принесет им победу. Такую улыбку он часто видел у своих бойцов — и у Чифэнь-цзуня.       Теперь эта улыбка искажала черты его младшего брата. Нет, не искажала. Преображала, делая его совсем другим человеком. Этот незнакомец определенно принадлежал ордену Не — только житель гор Цинхэ может в такой ситуации прокричать повелительное «Ха!» и направить коня галопом к медленно открывающимся воротам. Услышав этот возглас, все кони будто сошли с ума. Не слушая всадников, они тоже припустили следом, волоча за собой натужно заскрипевшие телеги. В руках молодого главы ордена Бася подрагивала, заставляя сердце заполошно биться, а душу паниковать, она пела, и ее голос слышали теперь все. А еще громче отвечали сабли крепости, встречая свою сестру.       Поминальных костров было два, и второй — только для членов ордена. Первый, невысокий, ритуальный, горел на площади все время, пока длилась трапеза. Ему не придавали большого значения, только кормили заклинаниями, чтобы не погас.       Второй посвящали душе умершего. Его не касались магией, подбирая самые душистые полешки и вручную складывая большой костер. Огромный костер. Каждый житель родовой крепости Цинхэ поучаствовал в его создании. Все любили главу клана Не, каждому было печальна его гибель. Костер будет гореть всю ночь, до раннего утра — и погаснет с первыми лучами солнца, послав пожелания живых к ушедшим в темноту смерти. Этот обычай отделял заклинателей Не от всех остальных, прокладывая между ними черту, за которой — чужаки. Остальным не нужно видеть скорбь и слезы «мясников ордена Не».       На второй костер позволили остаться только двум побратимам Чифэн-цзуня. Когда Хуайсан спускался по ступеням главной лестницы, Лань Сичэнь и Цзинь Гуанъяо уже стояли по другую сторону костра. Потом он слышал, что Лань Сичэнь как-то вызнал об особенностях церемонии и своими руками помогал собирать костер. Цзинь Гуанъяо был занят, он устраивал сбор тел для погребения сабли. Тела должны были доставить из Ланьлина. Это — и похороны брата — было последним, что Хуайсан доверил этому предателю с белым пионом на груди.       «Никогда не верь Башне Золотого карпа, их речи присыпаны золотой пылью, а воняют хуже выгребной ямы. Особенно слова Мэн Яо».       Крепко сжимая дерево факела, Хуайсан медленно спускался по серой лестнице. Он знал, как выглядел сейчас. Непривычно строгий, по-юношески угловатый, страшно изможденный горем. Первая попытка притворства, почти не ложь. У него был хороший учитель, самый лучший притворщик под этим небом. И это единственное, что он теперь возьмет от всегда такого понимающего и сладкоречивого Цзинь Гуанъяо.       Факел зажигали от большой жаровни перед ступенями. Рука Хуайсана дрогнула, сильнее вцепившись в древко. Церемония второго костра окончательно утвердит его права как главы ордена Не. Сегодня все смотрели на него с неослабным вниманием, с обидной жалостью. Никто не верил, что Хуайсан сможет управлять кланом и орденом. Но это были его люди, и им он еще докажет, что не зря в его жилах течет кровь воинов Цинхэ.       Факел занялся сразу, загудел ровным рыжим пламенем под одобрительный рев. И полетел прямо со ступеней, по красивой дуге опустившись в середину сложенного костра. Промасленные дрова загорелись, обдав жаром даже тех, кто стоял на границе освещенного круга. Но никто не отшатнулся, не отступил назад.       А Хуайсан смотрел сквозь пламя и запоминал. Печальную улыбку Лань Сичэня, лед в глазах Цзинь Гуанъяо. Минцзюэ не верил человеку по имени Мэн Яо, об этом многие знали. В прошлом и сам Хуайсан вторил Лань Сичэню, ругая брата за вспыльчивость и фамильную подозрительность. Но словам, написанным в тайном кабинете специально для него, он не мог не верить. Не мог закрыть глаза на его последнюю просьбу. Это — все, что у него осталось. Из-за его невнимательности убили брата. Минцзюэ умер не своей смертью — и это только догадки. Цзинь Гуанъяо долгие годы обманывал обоих названых братьев — а это правда, которую еще предстоит доказать. Кто из них действительно виноват в его смерти? Цзинь Гуанъяо, добрый друг и великолепный притворщик? Лань Сичэнь, отчаянно защищавший младшего побратима от гнева Минцзюэ?..       Пламя горело долго, и только самые стойкие остались до рассвета. Ушли старики и дети, до третьей стражи достояли многие жены и девы ордена. Цзинь Гуанъяо начал покачиваться от усталости еще в начале второй стражи и был отправлен сердобольным Лань Сичэнем отсыпаться. До рассвета остались только те, кто искренне любил и почитал главу клана Не: его самые верные воины, сам Хуайсан и Лань Сичэнь. Именно они прокричали имя нового главы ордена Не с первыми лучами солнца.       Но никто из них не знал, что сегодня Хуайсан умер вместе с братом, сжег очистительным пламенем свое прошлое и принял орден уже твердой рукой.       Третий костер Хуайсан распорядился сложить прямо перед стенами. На дрова его люди пустили телеги: дрянные деревяшки не выдержали того галопа, развалившись сразу прямо за воротами. Воины гарнизона долго костерили доски, колеса, лошадей — и немного самого главу. Хуайсан только виновато улыбался.       Тот галоп был внезапным озарением, будто на ухо шепнули такое знакомое: «Ну же!». Зверь рвался вперед так, будто у ворот стоял сам Минцзюэ. И Хуайсану показалось, что так будет правильно. Но потом ему самому стало страшно — впервые после смерти брата. Потому что трупы вдруг поднялись, послушные зову Бася и крепости. Гарнизон крепости-склепа понятливо расступился, поеживаясь. И тут Хуайсан понял, что надо делать. Он поднял Бася над головой и заставил себя повернуться спиной к преобразившимся мертвецам. Синюшные тела мужчин и женщин покорно шли за ним до самого склепа, волоча непослушные ноги и неприятно шаркая о мелкие камни босыми пятками — а потом земляные стены будто раздвинулись, заглатывая новых «жителей» и вновь смыкаясь за ними. После этого крепость затихла, и только еле слышный шепот, всегда живущий в этих стенах, сопровождал Хуайсана на обратном пути.       Гарнизон встретил молодого главу одобрительными выкриками и кружкой крепкого вина. Командир лично проследил, чтобы Хуайсан выпил все до последней капли, и отпустил его только тогда, когда лицо главы перестало походить цветом на только что уведенных в склеп мертвецов. И тут же получил приказ сложить погребальный костер.       В этот раз пламя разгоралось медленно, каждый из гарнизона добавлял новое заклинание всякий раз, когда костер начинал затухать. Ночь коротали по походному обычаю — историями. Командир шепотом поделился, что первую ночь после погребения в этой крепости уснуть не удастся никому. Хуайсан внял совету и до утра слушал забавные истории из военного прошлого гарнизона. Свою историю он оставил под самый конец — но она удивила больше, чем самые правдоподобные небылицы. Хуайсан как глава клана Не больше не видел надобности в гарнизоне у стен крепости. Сабли вполне могли защитить себя сами, а непрошеных гостей остановит лабиринт с ловушками по ту сторону гор. Со стороны же Цинхэ в крепость и так никто не ходил, кроме таких вот печальных процессий.       Утро бывший гарнизон встретил на той же горной тропе, устало продвигаясь по мокрой от росы дороге. Радоваться решению главы не было сил, только у Фэнмина хватило упрямства время от времени поглядывать за спину. Туда, где у стен родового склепа остался молодой глава ордена Не. Зверь убежал, когда преобразились мертвецы, и утром у начала тропы нашли его следы. Смог ли он преодолеть спуск в утреннем тумане или погиб, свалившись с коварной дороги — никто не знал. Но молодой глава уверил Фэнмина, что сможет добраться и в одиночку до деревни внизу. А там как раз можно купить новую лошадь. Старый вояка все равно волновался за него: милая улыбка неуверенного юноши не могла обмануть того, кто почти всю жизнь провел рядом с главами ордена. Командир бывшего гарнизона, кажется, догадывался, какую именно маску примерял на себя Хуайсан. И заранее сочувствовал ему. Если их глава решил сразиться с врагами так, какое бы оружие он ни выбрал — орден последует за ним.       Тело черного коня Хуайсан обнаружил в ущелье. Зверь переломал себе ноги, а удар о землю оборвал его жизнь. Над ним Хуайсан просидел почти до полудня, уткнувшись лицом во все еще мягкую шерсть и наконец-то дав волю слезам. Сейчас ему совсем не было стыдно за эту слабость, только больно, будто оборвалась еще одна ниточка и последняя память о брате ушла из этого мира. Стало пронзительно ясно, что больше не будет повелительных окриков и заботливой руки на макушке. Он никогда не услышит рассказов о новой нечисти, никто не позовет на ночную охоту словами: «Если не оторвешься от своих вееров — сожгу их все к демонам!»             Хуайсан хотел бы все вернуть. Нет, он понимал, что никто, кроме черных заклинателей, не сможет вернуть ему брата. Разве что недавно убитый Вэй Усянь, проклятый всеми Старейшина Илина, смог бы, но такой «жизни» Хуайсан не пожелал бы никому. Сейчас он готов был молиться любым богам и демонам, простить Минцзюэ все упреки, сжечь все веера только за то, чтобы понять, кто и зачем убил брата. Оказаться на тех ступенях раньше, услышать, о чем говорили брат и Цзинь Гуанъяо! Найти хоть что-нибудь, кроме знаний о прошлом незаконнорожденного Мэн Яо и странной мелодии, сыгранной Лань Сичэнем!       Но это он сможет. Сделает обязательно. После того, как приведет себя в порядок и вернется в орден.       Коня Хуайсан похоронил в небольшой пещере, выдолбив ее заклинанием и затем завалив камнями. Кормить верным другом горных хищников он не собирался.       Выйти к деревне ему удалось только к закату — путь через ущелье оказался долгим и весьма утомительным. Но горы Цинхэ всегда придавали ему сил. И даже в самом раннем детстве, смотря на горы, он видел в них своих защитников.       Теперь вокруг Хуайсана были только эти горы — и тьма, сомкнувшаяся над ним после гибели Минцзюэ. Но он не посрамит славу заклинателей своего клана, хотя ждать этого придется долго — сначала нужно все разузнать и как следует подготовить. Смерть главы великого клана Не навеки запомнится всем, кто виновен в его гибели!