Ярчайший небосвод воображения

— Если ты доверяешь мне, выслушай меня. Ты не можешь отключать свои чувства просто потому, что они вдруг начинают доставлять тебе неудобство. Ты можешь только подавить их. И, разумеется, ты способен это сделать; но дело в том, что в процессе ты уничтожишь сам себя. — Я готов принести эту жертву. Сангвиний покачал головой. — Я не спрашиваю, готов ли ты на самопожертвование. В этом никогда не было сомнений, и нет ничего правильнее, чем отдавать себя целиком. Но я не хочу видеть, как ты испытываешь боль — и тут же отметаешь свое расположение духа, как не стоящее внимания. Даже примарх может сломаться. Мы видели это. — Я не знаю, что мне делать еще, — признался Жиллиман. Временами он испытывал отчаяние или ярость, но когда под рукой нет никого, кого можно убить, что можно сделать с этим, кроме как потрясать кулаком в небеса — и что это даст? Чаще всего он не чувствовал даже этого — только холодную отрешенность и беспредельную пустоту под ногами. — Я здесь ради тебя, брат. Позволь мне быть здесь ради тебя. — Я не собирался прогонять тебя. Я просто не знаю, что делать. Он произнес эти слова так, как будто в них не было ничего особенного. Столь же легко он мог сказать, будто знает, что делать — у него были стратегии развертывания, оперативные руководства и планы распределения ресурсов. Он мог двигаться по этим спискам, пункт за пунктом, строчка за строчкой, по порядку. И потому не было ни единой причины для подобных слов или для того, как у него перехватывало дыхание и жгло в глазах, стоило только подумать об этом, прежде чем он отодвинет в сторону физиологический отклик и начнет расставлять приоритеты. Братья называли его холодным, отстраненным. Он не намерен был всегда показывать себя таковым, но ему никогда не удавалось сделать шаг вперед и сократить дистанцию, даже если он хотел этого. Сангвиний это умел, и Жиллиман был благодарен — а также всегда немного благоговел перед этим. Сангвиний коснулся его лица; кожа на пальцах оказалась более гладкой, чем должна была быть у воина, и Жиллиман подался навстречу этому прикосновению, даже не зная в точности, что оно обозначает. — Позволишь ли ты мне напомнить тебе о том, каково это — искать утешения в ком-то еще? Разве не связывают нас, до сих пор, истинные братские узы? «Никому больше я не могу доверять так, как тебе. Никому больше я не могу доверить себя самого и свои слабости так, как тебе. Ты лучше меня. Я не знаю, что мне делать. Ты нужен мне. Я могу позаботиться только о том, что вещественно, могу видеть только то, что прямо напротив. Я могу создавать нормы и протоколы, однако они — ничто без некоей цели, без чего-то, во что можно верить. Всё, во что я верил раньше, сгинуло, но остался ты. Я не могу добыть надежду, и мне остается только цепляться за тебя». — Да. Сангвиний... — он умолк. Он всегда полагал себя умным сыном, но сейчас оказался на месте того, кто не знает даже, как и о чем просить. — Робаут. Сангвиний наклонился со своего кресла еще ближе к Жиллиману, взмахнув крыльями, и прижался губами к его губам. Поцелуй не был ни жестким и страстным, ни игривым и легким — просто уверенным и крепким. Именно это ему и было нужно: чтобы кто-то был здесь, был живым и не исчезал. Он никак не мог бы выразить всё то, что чувствовал, всё то, что копилось в нем целые месяцы, даже годы; но мог — это новое ощущение, возникавшее у него внутри. Оно говорило что-то вроде — «Помоги мне», и «Я вверяю себя в твои руки», и «Я защищу тебя» — одновременно. «Всякий глядит на меня и думает, что я не нуждаюсь ни в ком, потому что я не показываю этого и продолжаю функционировать, но ты видишь другое. Я не знаю, что именно мне нужно, и все остальные слишком благоговеют или теряются, чтобы предложить это — чем бы оно ни было». В какой-то момент Сангвиний оставил кресло, оказавшись на коленях Жиллимана. Вес брата еще сильнее подчеркивал, что всё это было по-настоящему, и казалось правильным обхватить руками его талию, чтобы поддержать его. Сангвиний разомкнул языком его губы, проникая вглубь рта. Он изучил, как Сангвиний делает это, и ответил таким же ходом; язык Сангвиния не давал ему коснуться клыков иначе, чем совсем слегка. Сангвиний отстранился, проскользнул ладонями под рубашку Жиллимана и помог тому стянуть ее через голову. Сам он был уже обнажен по пояс, как часто бывало, когда он не носил брони, и на что Жиллиман едва ли обращал хоть малую долю внимания. Люди были либо одеты в силовую броню, либо нет, и большую часть времени какие-либо подробности относительного второго из этих состояний не были особенно важными фрагментами информации. Хотя, разумеется, он анализировал их и каталогизировал про себя — на всякий случай. Теперь же он смотрел на брата так, будто никогда раньше его не видел. Никогда раньше, по крайней мере, не думал о нем в подобном ключе. — Трогать можно. Ему хотелось потрогать крылья Сангвиния. Само собой; кому бы не хотелось этого? Они были странными и прекрасными, и ему хотелось проследить пальцами каждую кость, мышцу и сухожилие: ощутить, как именно они подогнаны одно к другому и как функционируют. Люди, как правило, называли мутацией всё, что находили уродливым или вредным. И пусть даже в силу своего прагматизма Жиллиман не представлял, как должным образом сочинять поэзию об ангелах, и полагал, что крылья не несут особенной пользы для биологического вида, который уже изобрел джет-паки, он всё же чувствовал себя словно перед лицом чего-то древнего, истинного. Вовсе не понимать красоту означало бы вести пустое существование без всего самого лучшего — а именно в этом обвиняли его худшие из критиков. Он провел ладонями по груди Сангвиния — в то же самое время, как брат обхватил его руками за плечи. Его анатомия в чем-то напоминала птичью. Сросшиеся ключицы и непропорционально увеличенная грудина с килем; все до единой кости — крепче керамита, но благодаря еще более изощренной генной инженерии сделаны настолько легкими, как только возможно. Его грудь была туго, даже по меркам примарха, перевита мускулами — дополнительные или смещенные относительно нормального положения мышцы, ответственные за работу крыльев, меняли конфигурацию его торса. Жиллиман провел по контуру грудных мышц и почувствовал натяжение надкоракоида. Неудивительно, что крылья Сангвиния так хорошо отражали его настроение: они не могли не менять положение, откликаясь на каждое движение его легких или плеч. Жиллиман перешел на спину, прослеживая рисунок мышц, и прижал ладони к сочленениям вдруг возникших на пути крыльев. Сангвиний выдохнул ему в ухо: — Можешь на этом не останавливаться. — Я никогда не делал этого раньше. — Это нормально, — Сангвиний улыбнулся. — Ты знаешь теорию, верно? Губы Жиллимана дрогнули помимо его воли: — Да, на абстрактном уровне. — С практикой я тебе помогу. — Сангвиний провел ладонью вниз по груди Жиллимана, а следом легким поглаживанием коснулся его живота, и тот со всей определенностью почувствовал, как жар желания нарастает в нем от этого прикосновения. Теоретически говоря, в факте сексуальной связи не было ничего неправильного. Ни общественное мнение на Макрэгге, ни массовая культура Империума не были до крайности одержимы мнением о сексе, как о чем-то грязном или грешном, хотя подобные представления довольно часто встречались на мирах, приводимых к Согласию. Он просто никогда не задумывался об этом — так же, как и о большинстве проявлений эмоций, которые люди считали необходимыми и в которых он сам так редко испытывал нужду. Получив одобрение Сангвиния, он продолжил изучать его крылья, со всей осторожностью разделяя пальцами отдельные перья. Кожа между ними оказалась мягкой и гладкой, и прикосновения к ней заставляли Сангвиния вздрагивать от возбужденного удовольствия и обнажать клыки сильнее, чем он позволял себе обычно. Его крылья изогнулись и распахнулись: так, словно некто, долго сидевший неподвижно и скованно, наконец потянулся расправить плечи — настолько сильно, как только это возможно. Жиллиман использовал освободившееся пространство, чтобы зарыться пальцами глубже в перья, расчесывая их: длинные, жесткие маховые перья сверху и короткий мягкий подпушек внизу. Сангвиний вскрикнул и прижался к нему сильнее. По крайней мере, ему удалось выяснить, что он поступает правильно. И он определенно убедился, что крылья были эрогенной зоной. Он запомнил, какая комбинация действий вызывала шелестящую дрожь, а какая — сильные взмахи, волновавшие воздух рядом с ними. Тем временем Сангвиний тоже не сидел, сложа руки, освобождая их от оставшейся одежды — ему удавалось делать это, не слезая с коленей Жиллимана. Тот резко выдохнул и дернул бедрами, почувствовав, как рука обхватывает его твердеющий от возбуждения член. Сангвиний уткнулся ему в шею, и ему редко доводилось чувствовать нечто настолько отвлекающее и не позволяющее думать ни о чем другом, как сейчас — когда влажный язык касался его шеи в одном ритме с ладонью, ласкающей член. — Робаут, — прошептал Сангвиний тихим голосом, низким от желания. Он собирался ответить, но дыхание застряло в горле, когда Сангвиний медленно опустился на него сверху. Сангвиний крепко сжимал его, привыкая к ощущению его члена внутри себя, с короткими звуками, чем-то средним между стонами и вздохами. Жиллиман гладил его по спине и по изгибу крыльев — в том месте, где те вырастали из его лопаток. Он не хотел причинять ему боль. Сангвиний мог бы вытерпеть и не такое, но Жиллиман ни в коей мере не желал предать то доверие, что было ему оказано. Он почувствовал, как губы Сангвиния на его коже изгибаются в улыбке, как тот отзывается на прикосновения — а следом Сангвиний начал двигаться на нем снова. Это было восхитительно — горячо и тесно; он чувствовал напряжение, чувствовал движение мускулистых ног, обхвативших его. В это мгновение ангел вовсе не был неземным существом, целиком сойдя в мир материи, но при этом тем самым он открывал для Жиллимана некое надмирное чувство, далеко выходившее за пределы физического акта, как такового. Жиллиман не мог остановить ход своих мыслей, даже если те твердили нечто, на чем он не хотел останавливаться. Нечто вроде: «Он хорош в этом, он занимался этим раньше, он определенно занимался этим с другим примархом», что неизбежно вело к — «Он, должно быть, занимался этим с Хорусом». Жиллимана мутило от мысли, что они следуют по тому же самому пути, но он не собирался осуждать Сангвиния за это. Они все считали Хоруса братом, и почти любой из них считал его другом. Если бы Хорус когда-либо — до всего этого — выразил подобный интерес к нему самому, он бы... Сангвиний резко укусил его, глубоко вонзаясь клыками в плечо. Это должно было быть болезненным, должно было восприниматься, как нападение, однако ощущение, против ожиданий, оказалось слишком сильным, чтобы отделить в нем боль от наслаждения, и он выгнулся навстречу со вскриком, когда Сангвиний принялся слизывать его кровь. Сангвиний поцеловал его снова — влажными от крови губами, — и Жиллиман запустил пальцы ему в волосы, притягивая его ближе к себе. Он чувствовал, как они оба дрожат — уже так близко. Крылья Сангвиния затрепетали и распахнулись во всю ширь, словно он хотел подняться в воздух. Как же он был прекрасен. Сангвиний продолжал целовать его, заглушая губами его вскрик, когда Жиллиман содрогнулся и кончил. Этого оказалось достаточно — Сангвиний выгнулся, сжимаясь вокруг него, достигая финала несколько секунд спустя. Его крылья дрожали от напряжения и возбуждения. Они еще долго обменивались медленными, тягучими поцелуями. Это казалось не слишком-то эффективным времяпровождением, но Жиллиман не мог заставить себя отодвинуться или пересмотреть свой мысленный список дел в поисках других приоритетов. Сейчас ему хотелось делать именно это. Сангвиний разрешил ему быть эгоистичным... чтобы поддержать себя в оптимальном состоянии, верно? Он прекрасно понимал теоретическое положение, утверждавшее, что перерывы способствуют увеличению общей продуктивности и снижают усталость. — И чем мы займемся теперь? — Теперь я буду держать тебя и не отпускать, пока ты не перестанешь чувствовать себя так, словно галактика уходит у тебя из-под ног. — Хм. Это может затянуться. — Я знаю, — Сангвиний смотрел так, словно и правда знал. Словно он ощущал то же самое. — Именно поэтому я никуда не уйду. Ему хотелось бы остаться так навсегда, пусть даже это не имело смысла и, в конце концов, им всё равно пришлось бы заняться другими делами, и чем вообще это могло помочь — но других вариантов всё равно уже не оставалось; и, может быть, позволить кому-то быть с ним рядом — и вправду лучшее, что можно было сделать, потому что на самом деле сделать нельзя было ничего; и он даже не знал, как заставить себя закричать или заплакать, хотя ему и хотелось этого. Что за сумбур творился в его мыслях. Жиллиман потряс головой, пытаясь отогнать поток нахлынувших бессвязных эмоций, что заняли место его всегда упорядоченных размышлений. Он должен был оставаться сильным и несокрушимым — ради всех остальных. Даже ради Сангвиния. Он должен был обеспечить ему прочный фундамент, опираясь на который, можно продолжить работу. Сангвиний мог рассказать ему, как должно выглядеть будущее — а он мог составить план, чтобы шаг за шагом, день за днем воплощать это будущее в реальность. Прежний Империум был мертв, но, может быть, они смогут сохранить то, что у них было теперь. Прошлое уже не спасти. Но, может быть, они могли еще выстоять. Может быть, они могли бы создать нечто новое, пусть даже это - мечта, которую он не мог вообразить в одиночку. Может быть.