У меня был кот

У меня был кот, он мне сильно надоел, Я решил расстаться с ним: он слишком много ел. Green Crow «Кот пришёл назад» Новенького привезли в палату под вечер. Обитатели палаты — алкоголик Степаныч, приходивший в себя после приступа белой горячки, местный предприниматель Сорокин, владелец… нет, не заводов, газет, пароходов, а всего-навсего двух продовольственных магазинчиков «Сорока» в разных концах городка, не то лечившийся от депрессии, не то скрывавшийся от неуместных притязаний налоговой инспекции, и студент-философ Леонтий, неудавшийся самоубийца — вернувшись из столовой, наблюдали за торжественным въездом в палату скрипучей каталки. Направляемая широкоплечим бородатым санитаром, дребезжа и запинаясь на истертом линолеуме, каталка подъехала к свободной кровати. Дежурный врач склонился над больным, убедился, что тот на данный момент не представляет собой опасности, отстегнул ремни, коими бедолага был надежно зафиксирован, и с помощью санитара привычным движением сгрузил его на койку. Взялся было за ремни, потом ещё раз присмотрелся к пациенту, неподвижно лежавшему так, как его положили, махнул рукой и направился к двери. — Э-э, доктор, постой, — заволновался Степаныч, — этот, он как? Не буйный? Он нас ночью не того? — Может и правда, привяжете его, от греха подальше? — поддержал соседа Сорокин. — Да какой он уже буйный, — снова пренебрежительно махнул рукой врач, — отбуянился уже. Накачали в приёмном аминазином по самое никуда, до утра шевельнуться не сможет. До сортира — и то не дойдёт. Кстати, вот, если что, ты, — врач ткнул рукой в сторону Леонтия, — ему поможешь. Ну, утку подашь, — пояснил он в ответ на непонимающий взгляд философа. — И вынести потом не забудь! — Почему я? — вяло возмутился Леонтий. — Молодой потому что, — хихикнул Степаныч, — в армии, небось, не служил? Вот и будет тебе эта, как её, альфа… альпер… О, альтернативная служба! Леонтий открыл было рот, чтобы запротестовать, но встретившись взглядами поочерёдно с мрачным санитаром, доктором, выразительно похлопывающим по карману, где обычно лежала «дежурная» ампула, и решительно настроенным Степанычем, предпочёл смириться со своей участью. Ближе к ночи вновь прибывший начал подавать признаки разумной жизни — пошевелился и чихнул. Леонтий, задумчиво выкладывавший на поверхности тумбочки замысловатый узор из хлебных крошек, испуганно покосился на выглядывающую из-под кровати утку — не настал ли момент «икс». Но новичок ничем не обозначил своих потребностей, поэтому Леонтий вернулся к прерванному занятию. Сорокин же и Степаныч, наоборот, отложили самодельные карты, не забыв прикрыть их полотенцем на случай возможного вторжения враждебных сил в лице дежурной сестры, и подошли к кровати нового соседа. — Не спишь? — спросил Степаныч. Новенький, тщедушный мужичок лет сорока пяти, с наметившейся лысиной и неожиданно большими хрящеватыми ушами, не спал. Его близко посаженные глаза тревожно блестели приглушённом свете ночной лампы, проникающем из коридора сквозь матовое стекло двери. — Ну давай тогда знакомиться, что ли… Меня можешь просто звать — Степаныч, вся больница так зовёт. Это вот — Витька, — непочтительно представил Степаныч бизнесмена, — а там вон — Леонтий. Тебя-то как звать? — спросил он, не дождавшись никакой реакции на свои слова. — Константин я. Можно Костя, — новенький опасливо огляделся по сторонам. — Ты, Костян, не боись, — по-своему истолковал его взгляд Степаныч. — Мы тут граждане мирные. Настоящие психи — они в другом крыле. Их под замком держат, даже в сортир под конвоем водят. А у нас тут, можно сказать, санатория, чисто для поправки здоровья душевного. Да и ты, я смотрю, не псих? — А хуй его знает, — мрачно сказал Константин, — может, уже и псих. Леонтий с интересом уставился на него со своей кровати. Сорокин на всякий случай отодвинулся на шаг. Степаныч же продолжил допрос: — Псих ты или нет, это мы будем решать. Ты, кстати, как, поссать не хочешь? Нет? Ну смотри, ежели что, вон студент сбегает. Ну, раз не хочешь, то давай, Костян, колись, за что тебя повязали? Тот тяжело вздохнул, бросил короткий затравленный взгляд на дверь и нехотя выдавил: — Не поверите, мужики. Я зомби видел. Степаныч уважительно присвистнул: — Нихера ж себе! Это да-а-а… Мне всякое мерещилось, бывало, и чертей зелёных гонять случалось, потому что это, как его… делириум тременс, во как! Ты хоть знаешь, что это такое? — спросил он с обидой в голосе, потому что Костян, накачанный аминазином, должного внимания звучному названию не уделил, да и сейчас едва качнул лысеющей башкой. — Да белочку он словил, — неожиданно вмешался Леонтий. — Так бы и говорил, чего человека с толку сбиваешь! — Это сколько ж ты выпил? И чего? — допытывался Степаныч, чья гордость, похоже, была задета — что такое зелёные черти по сравнению с зомби… — Да не пил я, — тоскливо отвечал Костян, — вот даже пива не употреблял. У меня непереносимость алкоголя. Я весь чешусь и задыхаюсь, стоит только рюмку опрокинуть… — Да как же ты живёшь? — искренне удивился Степаныч — Привык уже. — Ты давай про зомби рассказывай, — вмешался неожиданно заинтересовавшийся Сорокин и придвинул табуретку поближе. — Про то, как ты чешешься, никому не интересно. — Эй, четвёртая, вы там что, не спите? Вот сейчас всем по уколу вкачу! — раздался из-за двери голос дежурной сестры. — Да спим мы, спим, — изображая зевок, ответил Сорокин. — вот только к новенькому подошли посмотреть, не надо ли ему утку… — Ну, ты что, Костян, заснул там что ли? — поторопил Степаныч, едва шаги сестры стихли в коридоре. — Какое там «заснул», — пробормотал тот и, боязливо покосившись на дверь, начал рассказ. Поначалу язык его с трудом ворочался во рту, но вскоре он разговорился и продолжал говорить уже без остановки, не замечая, как мрачнеют лица его слушателей. — Короче, мужики, все началось с этого кота. Откуда этот говнюк взялся у нас, хрен его знает. Сам пришёл. Детей у нас с женой не было — не люблю я это всё: писк, визг, пелёнки сраные, денег на них куча идет, а отдачи ноль. Я сразу своей Верке и сказал — не будет у нас этого счастья. Не хочешь — не держу, ищи себе другого. Она по молодости и согласилась, а потом, смотрю, заглядываться на чужих засранцев стала. Баба — она и есть баба, что с неё взять. Но я на своём стоял твёрдо, а потом и возраст у ней вышел походящий для этого дела. Я и успокоился. А тут этот кот приблудился откуда-то, мелкий совсем ещё был. Ну она и давай меня уламывать — возьмём да возьмём котёночка, мол, веселее в доме будет, да и мышей отвадит, не надо будет отраву сыпать и мышеловки ставить. Ну и согласился я. Верка кота Пашкой назвала, сама с ним возилась, кормила, я к этому делу и не касался. Только вот той весной померла Верка. Сердце у ней слабое оказалось, села — и не встала. Ну и пришлось мне самому по хозяйству крутиться. Раньше-то оно просто было — зарплату Верке отдал, а уж как она ею распоряжалась, её дело было. Я ж непьющий, всю зарплату ей и отдавал. И вроде хватало на всё — и борщ на столе каждый день с мясом, и котлеты, и чтобы крышу перекрыть и забор поправить, всегда находилось. А тут… до зарплаты, почитай, неделя, а в доме, бля, уже жрать нечего. И кот этот, паскудник, под ногами крутится, то ему молока налей, то колбасы дай. Мне ж и самому мало, а он своё требует. Приучила его Верка! А не дашь, так стоит отвернуться, сам с тарелки тащит. Вытянул я его разок тряпкой по хребтине, так он, блядь, в ногу вцепился, так исполосовал, что кровь с пола подтирать пришлось. А то ещё среди ночи завывать как начнёт, мороз по коже. Я спать хочу, а он орёт. Выпущу его — он полночи когтями по крыше грохочет, а потом под утро опять под дверью воет. Я уж его из Пашки в Падлу переименовал. И главное — жрёт! Никаких денег не хватит его прокормить. Падла и есть. Решил я от него избавиться. Прибить его рука не подымалась — не могу я это, даже курицу зарубить не мог никогда, Верка этим занималась, а как померла, все куры у меня и сами передохли — не умею я со скотиной обращаться. Ну, пошёл я на автостанцию, нашёл семью — баба с тремя пацанами, по виду, жалостливая. У нас, типа, в частном секторе на даче жили, а теперь в город уезжали. И уговорил, уболтал взять Падлу с собой. Про жену покойную рассказал, аж слезу пустил. Пришёл домой — красота! Никто не орёт, жрать не требует, ночью спать спокойно можно. На следующий день Николая, соседа, пригласил — он мне крышу отремонтировать помог, я ему бутылку поставил, как водится, сарделек наварил. Хорошо сидим, как люди, телек «Новости» передаёт, Коля выпивает, я, понятное дело, нет, и вдруг — ёб твою мать, снова вой под дверью. Падла, сука драная, значит, от пацанят сбежал и нашёл же, сволочь, дорогу. И лишь я дверь приоткрыл, шмырк мимо меня — и на стол. У Коляна сардельку прям из тарелки ухватил и заглотил, гад, не жуя. Николай — мужик крутой, у него и баба, и дети по струнке ходят, а тут какой-то кот закусь из-под носа упёр. Да ещё и выпивши он был. Озверел, короче. Сгрёб он Падлу за шкварник — тот аж хвост поджал — боится, сука! — и говорит, мол, как хошь, Костян, а я эту тварь порешу! И ты мне не друг, если возражать будешь. А я что, я только рад от гада избавиться. Да делай с ним, что хочешь, говорю, я тебе только спасибо скажу, видеть, говорю, эту тварь не желаю. Только не у меня на глазах, смотреть на это я не могу. Крови вида не выношу. В обморок может и не хлопнусь, но блевануть — блевану. Не вопрос, сосед отвечает, вон лес рядом, там с ним разделаюсь, там и закопаю. Скрутил он Падлу, в старую куртку завернул, домой за ружьём заскочил и пошёл в лес. Через полчаса слышу выстрел. Ну всё, думаю, понеслась Падлина душа в кошачий ад. Мелькнула было мысль, что Верка моя мне бы такого не простила, ну да ей уже все равно, а я этого гада дома терпеть да кормить не намерен. Ну, чтоб зря не ждать, сбегал в магазин, купил еще поллитровку— Николаю поставить за работу. Стол по новой накрыл. Вдруг у соседей не пойми чего началось: забегали, дверьми захлопали, Галина, Колянова жена, не своим голосом визжит. Добежал до них — ёб твою мать! Валяется Колян прям посреди двора, до крыльца не дошёл, весь скрюченный, руками причинное место зажимает, а оттуда кровища хлещет. Я как увидал это, еле до куста добежал — пропали мои сардельки только зря! А Галина меня заметила — как с цепи сорвалась. «Всё из-за тебя, — орёт, — из-за твоего выблядка драного! Гляди, козлина безрукая, что с мужиком сделалось, куда он теперь такой — ни в пизду ни в Красну-Армию!» Разошлась — не остановить, с кулаками на меня бросилась, всю рожу когтями изодрала, куда Падле до неё. Потом «скорая» приехала, укол Коляну всадили, так, пока фельдшер его бинтовал, рассказал Колян, как оно случилось. В общем, зашёл он подальше в лес, Падлу к дереву привязал, чтобы уж наверняка, прицелился хорошенько, с пяти шагов, выстрелил… Кот, подлец, хоть и привязан был, сумел увернуться, а пуля, видно, о камень, что за деревом лежал, срикошетила да и Коляну аккурат промеж ног угодила. Чем там с Коляном дело кончилось, я так и не узнал — после больницы уехали они с Галиной и детьми в областной центр, к родне, а дом так до сих пор и стоит заколоченный. А Падла в тот же вечер, как ни в чём ни бывало, дома объявился. Я в магазин за хлебом да консервами потащился, ну и сосисок прихватил заодно с макаронами — мы ж за ночь всю жратву в доме уговорили, одна та поллитровка неначатая и осталась, зря только деньги на неё потратил — гляжу: сидит, бля, на крыльце, яйца нализывает! И верёвка на шее болтается. Увидел меня и завёл своё гадское «ма-у-у-у-у, ма-у-у-у-у-у!» Меня прям любопытство разобрало, как же это он верёвку-то оборвал. Я уж надеялся, что он там и останется, глядишь, сожрёт его ночью кто-нибудь. А нет, так с голоду, сука, подохнет — в лесу не у кого харчи-то пиздить. Так нет же, вернулся! Ну, короче, отцепил я от него верёвку эту — полсосиски засранцу скормил — стал конец рассматривать, даже не поленился, лупу отыскал. Етить твою налево! Верёвка-то не перетёрта, не перегрызена — кончик ровный, чисто ножом отрезанный. Пулей её перебило, пулей! Распиздяй этот, Колян, руки из жопы, мало того, что себе самому яйца отстрелить умудрился, так еще и верёвку перебил — и всё это одним выстрелом! Нарочно захочешь — не получится. И в довершении ко всему, Падла, пока я ёбанного следопыта из себя изображал, сосиски из пакета вытащил и поволок подальше. Я ему сапог вслед бросил, да промазал нахуй, так и пришлось на ужин макароны с рыбными консервами жрать. Всю ночь мне Колян с оторванными яйцами снился, и наутро мне сделалось яснее ясного, что должен я Падлу извести. Или я или он — жить с ним под одной крышей я не смогу. Жаль только, натура моя слабая не позволяла самому с ним расправиться, пришлось мне кошачьего киллера искать. Ну, был у меня на работе сторож Семён — из бывших уголовников. Бабы, кто с хозяйством да без мужика, его всегда звали, когда порося заколоть надо было. Ну, и я к нему — мол, помоги скотину паскудную извести, не обижу. Семён, правда, на меня глянул, как на придурочного, сволочь, когда я проблему обрисовал, но согласился. На две бутылки водки сговорились. Значит, Падлу я с вечера в сарай заманил, да там и запер. Всю ночь его вопли слушал и были они для меня чисто музыка, знал я, что недолго ему завывать осталось. Семён с утра пришёл, трезвый, я ему выпить предложил — отказался, мол, вот сделает дело, тогда уж отведет душу. Ну словил он кота, в мешок, что с собой принес, затолкал, тот, гад, даже не сопротивлялся — понял, что бесполезно. — Ну всё, конец твоему Падле, хуй ему в глаз! У старой пристани арматурой да кусками цемента мешок набью, не всплывёт! И понёс Падлу к реке. Так больше Семёна живым и не видели. Уж не знаю, что у них там с Падлой вышло, на реке-то, только всплыл сам Семён. Через неделю нашли его под мостом — к берегу течением прибило. Раздулся так, что и опознали не сразу. Меня, бля, по допросам затаскали, соседка, сука ёбанная, настучала, мол, ко мне заходил он перед тем, как пропасть. А Падла что? Падла к тому времени уже снова был дома и еды за ту неделю скоммуниздил столько, сколько мне одному не сожрать было. И ведь оставался, уёбище, таким же тощим, как в первый день — не шли ему ворованные харчи впрок! Короче, мужики, заподозрил я тут неладное. Раньше я этого кота просто ненавидел, а теперь мне стало страшно с ним в доме. Прям до усрачки. Кому расскажи — ведь не поверят. А я боялся. Всё думал — что ж такое с Семёном-то случилось. Стал я снова искать, кто бы Падлу замочил, только после того, как Семёна нашли, никто браться не хотел. Да и вообще соседи, пидоры тупые, мой дом стали стороной обходить. И в магазине продавщица Светка стала губы поджимать, когда мне сосиски вешала. Я-то, грешным делом, думал ей предложить ко мне переехать — мужик у неё лет семь как помер, дочка той весной замуж вышла да в центр укатила, что ей одной куковать. А я вон, непьющий, всю зарплату домой до копеечки, где она такого ещё найдет. Так нет, блядища крашенная, начала морду от меня воротить, а когда я впрямую спросил, нос сморщила и заявила, что, мол, лучше она кошку заведет, если от одиночества. И всё из-за Падлы! Этим уродам, мать их за ногу, было его жалко! А что его жалеть, сволочь эту облезлую? Им легко говорить, не их кровь пил этот упырь, не их обжирал, не у них под окнами орал! И что он ко мне прицепился, спрашивается? Вот шёл бы к ним, таким сердобольным, нет, надо было меня последнего куска лишать! Как я только ни пытался его извести! Тушёнки полбанки ему положил, а в неё крысиного яду намешал. Так, бля, не стал даже нюхать, зато вторую половину банки, что я для себя оставил, нашёл и выжрал подчистую. В сарае его запер в мороз — замёрзнет, — думал, — и сдохнет — так удрал, сука! Так я и не понял, как, но удрал, утёк, словно под дверь просочился. Разок, когда Падла орал под окном совсем уж истошно, я не выдержал. Поймал его в мешок — и мужики, гадом буду, он как специально издевался, чуть ли не сам в этот грёбанный мешок залез и ещё ухмылялся, когда я верёвку затягивал, словно знал, что нихуя у меня не выйдет! Ну, короче, отнёс я его к железной дороге, вместе с мешком к рельсам примотал накрепко, самую лучшую верёвку не пожалел. Темно как раз ещё было, ну, думаю, машинист и не заметит, и размажет со всего маху Падлу по рельсам, как и не было его, а потом бездомные собаки сожрут то, что он него останется. Всё, думаю, на этот раз не отвертишься, хана тебе! Поезда я ждать, конечно, не стал — говорю же, натура моя слабая, жидкая для таких зрелищ. Пришел домой, яишню пожарил, чаю покрепче заварил и пряников достал — поминки по Падле решил справить и радость свою отметить. Все утро отмечал — и так мне хорошо было! Колбасу нарезал, на стол поставил — никто не упрёт. Под окном никто не воет. Вот так и жить можно! Днём решил до магазина пройтись — гулять так гулять, пельменей купить полкило — не каждый день такой праздник. А там бабы кучей сбились, шушукаются. Меня увидели, замолкли, губы поподжимали, отворачиваются, сучки ёбанные, разговаривать не хотят. Потом, правда, Любка, бывшая Веркина подружка закадычная, всё ж раскололась. Оказывается, под утро поезд с рельсов сошёл. Пяти километров до нас не доехал. Двадцать пять вагонов. Хорошо, товарняк, говорила Любка, люди не пострадали. Потому что должен был пассажирский идти, но опаздывал, вот на станции грузовой и пропустили вперёд. Вот дура набитая, что ей за дело до других-то людей радоваться, стоит тут, языком мелет, а мне бы пельменей и домой, у меня-то праздник. И тут вдруг меня как шандарахнет. Мужики, я прям охуел. Это что ж такое получается? В пяти километров от нас с рельсов сошел? Это выходит, он до Падлы и не дошёл, и гаду этому мохнатому снова повезло, так что ли? Да что за сволочь это такая блядская, что его и товарняк не берёт — с рельсов сойдёт, а его не задавит! А потом мне в башку стрельнуло, что после аварии-то наверняка обходчики по всему пути прошли в обе стороны, и мешок с Падлой на рельсах нашли. И теперь мне век не отмыться — Падлу весь наш район знает, и как я от него избавиться пытался — тоже, хорошо ещё, если никому из этих следаков в голову не стукнет, что авария из-за того и произошла, что я мешок с котом на путях оставил. Тогда мне полный пиздец, пора сухари сушить. Подставил меня Падла, ох, подставил! Короче, было мне уже не до пельменей, вернулся я домой. И даже не удивился, когда увидел Падлу — сидел, урод мохнатый, собственной персоной, да не на крыльце, а на обеденном столе, дожёвывал колбасу — и ведь не подавился! Одно хорошо — следаки ко мне так и не пришли — видно, Падла успел выбраться из мешка до появления обходчиков, ну хоть на том спасибо, хотя спасал свою драную шкуру, не мою. В общем, отделался я тогда легко. Но встряло мне в башку, что не само по себе все это приключалось. И пуля, что, как заколдованная, и верёвку перебила, и Коляну пиздец как точно по яйцам засветила. И Семён — с какого хуя, спрашивается, потонул? И товарняк этот, как по заказу с рельсов сошел, только чтобы Падлу не давить. И что же у нас, блядь, получается?! А я-то ему ещё крысиного яду подсыпать пытался. Бля, так выходит, мне ещё повезло, что сам его не нажрался — при таком-то раскладе? С того дня я, короче, боялся с Падлой связываться, даже сапогом в него лишний раз не решался швырнуть, когда он внаглую по столу шарился. А он, паскуда, вконец охамел и обгнаглел, уже и не таился, знал, что пиздюлей не получит. И жизнь моя совсем невыносимая стала. Тут как раз зима настоящая настала, морозы ударили. Падла вообще перестал выходить из дома, жрал в три горла всё, что удавалось спиздить, срал на коврик у двери — домой было не зайти, я, как козёл, скакал с порога через эти вонючие кучи, а Падла сидел на шкафу и пялился на меня с таким видом, будто я ему ещё должен. За зиму он разожрался — на моих харчах, между прочим! — и мне прямо аж до чесотки в яйцах хотелось вхерачить с ноги по этим жирным бокам, чтоб полетел через всю комнату как футбольный мяч, но, блядь, я реально боялся! Каждый раз, стоило лишь представить себе, как я поднимаю ногу, чтобы отвесить ему пинка, у меня обязательно какая-то херня случалась: опрокидывался чайник, или подгорала яичница, или в телеке пропадал сигнал, а эта тварь сидела и — не вру! — ухмылялась. Мол, даже и думать не моги, ещё не то будет. Короче, заебал он меня так, что, когда наш спутник сошел с орбиты и упал в океан, я бы не удивился, если бы мне сказали, что Падла каким-то образом обстряпал и это. Весной Падла ушёл в загул и пропал, я хоть вздохнул маленько. Но ненадолго — недели через три вернулся — исхудавший, с драным ухом и хромал на одну лапу. Но нрав его паскудный остался при нём: и жрал по-прежнему и по ночам мне спать не давал — по крыше шкрябал и выл под окнами. Я уже стал подумывать — а что если продать к хуям этот дом, пока он совсем не развалился, да уехать к мамаше, давно звала, мол, тяжело ей одной. Характер у неё правда тяжёлый, но с Падлой не сравнить. А Падла, само собой, новым жильцам достанется, пусть они с ним мучаются. Обидно, конечно, позволить какому-то сраному коту себя из дома выгнать, но с мамашей так и так вопрос решать надо — либо её сюда, либо мне к ней. А жить и с мамашей, и с котом — тут уж проще самому утопиться. Но тут наконец и на Падлу нашлась управа. Уж не знаю и знать не хочу, где его, гада, носило, но пропадал он три дня, а потом приплёлся чуть живой. Бока изодраны, шерсть клочьями кровавыми свисает, глаз один закрыт. Собаки его, что ли, погрызли. Глянул он на меня, как я на крыльце стою, дверь собой загораживаю — и даже не попытался зайти в дом, понял, что кончилось его счастье. В сарай поплелся, улёгся там как тряпка драная. Даже жалко его стало, на секунду. А потом я вспомнил, сколько крови он мне попил, и жалеть перестал. — Ну что, говорю, — кончилось твое время? Не до сосисок теперь, уёбище? Молчит, гад, смотрит хмуро одним глазом, а потом ещё и отвернулся, паскуда. Гордый, видишь ли. Ну и я гордый, повернулся и пошёл себе, пусть спасибо скажет, что дал ему подохнуть спокойно, добивать не стал и на улицу не вышвырнул. На следующее утро заглянул в сарай — лежит Падла бездыханный, рот приоткрыл, словно скалится. Окликнул я его — он не то что головы не поднял, даже ухом не шевельнул. Ну, слава тебе господи, кажись, избавился я от него. Выкопал я яму у забора — еще постараться пришлось, всего-то одно лето никто огородом не занимался, а уже сорняком всё поросло, ладони до крови стёр, могилу Падле копая, даже напоследок подгадил он мне — отволок туда кота, засыпал кое-как, да и пошёл домой. Отмечать теперь уже окончательное избавление. И вот тут-то, мужики, самое страшное и началось. Два дня ходил я вне себя от радости — нету у меня больше Падлы, нету! Ни одна сука кровь не пьёт, со стола не ворует, под окнами не орёт, по крыше не грохочет — пой да свисти. А на третий день что-то муторно мне стало. С работы пришёл, места себе не нахожу. Да ещё погода портиться начала, душно стало, словно мешок с песком на грудь мне положили. К ночи ветер поднялся, тучи натянуло, гроза собралась, первая в этом году. А я грозы не люблю, тревожно мне от них и маятно. С детства боюсь, что меня молнией ударит. Вот, лежу я, значит, и спать хочется, и не заснуть мне никак, с боку на бок ворочаюсь, в небе молнии сверкают, и вдруг под окном знакомое «мя-а-а-а-у-у! мя-а-у-у-у!» И тут же гром как шарахнет, и дождь стеной. Почудилось — решил я. Из-за грозы и почудилось. Лёг поудобнее, а глаз от окна оторвать не могу, как заколдованный. И смотреть страшно, и отвернуться не могу, словно жду чего-то. Ну и дождался. Опять из-под окна: «мя-а-а-а-у-у-у-у!» И тут молнии как засверкали — одна за другой, на улице светло как днём стало, и тут-то я его и увидел. Стоит в окне мёртвый Падла, вернее, то, что от него за три дня осталось. Тощий — один скелет, и шкура, землей перемазанная, на нём полопалась и клочьями свисает, и клочья эти на глазах отваливаются, и кости между ними проглядывают. Клыки блестят, глаза огнём светятся, и смотрит он прямо на меня этими глазами, взгляд не сводит. Точно спрашивает: — И что я тебе сделал? За что ты меня со свету сжить хотел? За что в сарае подыхать бросил, даже тряпки грязной на пол не кинул? Словно это и не он сосиски тырил, на коврик срал, жизнь мне портил. Только всё это такой хуйней показалось, когда такие глаза на тебя таращатся. Страшно мне, мужики, стало — едва не обосрался. А тут снова темно стало, зато гром ка-ак грохнет, и Падла из-за окна ка-ак взвоет: — Мя-а-у-у, мя-а-а-а-у-у-у-у-у! — а я слышу: — Мал-о-о-о? Ма-а-ало-о-о? Тебе ма-ало-о-оо? И лапу свою костлявую с растопыренными когтями к шпингалету тянет. Ну, как стекло задребезжало, я с кровати на пол скатился, а дальше и не помню ничего. И как я ту ночь пережил, тоже не помню. Очнулся, когда уже полдень был, лежал на полу у кровати, мокрый, как мышь. Ну, солнце светит, гроза прошла. Тихо вокруг. Пошёл, чай вскипятил, выдул две кружки враз. На окно глянул — никого. Подошёл к окну, под окно посмотрел — никого! Сгинул, уёбище, как и не было его тут. Может, и впрямь, не было, сон дурной приснился? Гроза на меня, что ль, так подействовала, что померещилось, будто мёртвый Падла из земли выкопался, что какой-нибудь зомби пизданутый, и по мою душу явился? В общем, к обеду я в себя совсем уже пришёл и подумал, что надо бы на могилу Падлы взглянуть — чисто для своего спокойствия. Ну и пару лопат земли добавить — чтоб уж наверняка. Не, когда я увидел, что могила разрыта и в ней никого нет — это ещё был не пиздец. Настоящий пиздец настал, когда я сзади раздалось проклятое «ма-а-у-у-у», я обернулся — и увидел мёртвого Падлу. Мёртвого, блядь, кота, которого три дня назад сам похоронил на этом самом месте. Страшного, тощего, с ободранной шкурой и окровавленной мордой. От него разило мертвечиной и мокрой землёй, и ещё каким-то дерьмом, и он смотрел на меня и выл, а потом прыгнул. А дальше я, мужики, опять ничего не помню. Ни как в этой долбанной больнице оказался, ни куда Падла делся. Только эти айболиты сраные мне ни хера не поверили, что за мной зомби гнался! Связали и два шприца какой-то хуйни в жопу вогнали, что ни пошевелиться, ни слова сказать. Этот коновал, что велел меня связать, только ржал, паскуда, мол, да-да, здесь у нас каждый второй с зомби лично знаком… Но вы-то, мужики, вы мне верите? Да ладно, не хотите — не верьте! Вы, главное, хоть мне скажите, его здесь нет? Зомби этого сраного, Падлы то есть? Только не врите! Костян с трудом приподнялся на кровати и теперь тревожно озирался по сторонам и заискивающе заглядывал в глаза однопалатникам. Те молчали. Потом Степаныч откашлялся и веско произнес: — Сам ты падла, Костян! Тьфу, болтать с тобой тошно! — и выматерился так длинно и виртуозно, что Сорокин крякнул в кулак, а Леонтий посмотрел на старого алкоголика почти с благоговением. — Эй, как тебя там, Степаныч, да ты что, дед? Что я… — Костян не договорил и завопил, дрожащим пальцем указывая на качающуюся в окне ветку: — да вот же он, вот Падла! И сюда добрался, а-а-а, помоги-и-ите! — Заткнись, ты! — рявкнул Сорокин, ловко зажимая ему рот. — Сейчас сестра прибежит, ещё аминазину вкатит, мало не покажется, и нам с тобой заодно. А ну, тихо! Степаныч резво подскочил к Костяну и щедро плеснул ему в лицо всю воду из стакана, так удачно забытого кем-то на подоконнике. Костян поперхнулся, всхлипнул и замолчал. Леонтий, заинтересовавшись, подошёл к окну и всмотрелся в темноту. — Не вижу ни хуя, — пожаловался он, — хотя, ну-ка… Глянь-ка туда, — он подозвал Сорокина. Разглядеть что-либо в темноте, да ещё со второго этажа было проблематично, но к счастью, старый ржавый фонарь на козырьке больницы как раз в этот момент качнулся под порывом ветра, душераздирающе скрипнул и неожиданно вспыхнул неровным желтоватым светом. Свет этот выхватил из темноты чахлые кусты в больничном скверике и притаившуюся среди кустов остроухую хвостатую тень. Тощий кот, словно почувствовав, что на него смотрят, тоже глянул наверх. Тихое «ма-а-а-у-у-у» донеслось до обитателей четвертой палаты, и кот скрылся в темноте, припадая на правую переднюю лапу. — Не похож на зомби, — вынес вердикт Леонтий, — видно рано ты, дядя, кота похоронил. Да ещё живьём закопал, — добавил он неприязненно. — Живучий какой оказался, — с оттенком уважения покачал головой Степаныч, — видно, сильно жить хотел! — он многозначительно посмотрел на бледного философа. — Да как же… Я же своими глазами… Он уже разложившийся был… — забормотал Костян, — и на меня бросился, загрызть хотел… — И стоило бы, — буркнул Леонтий, — жаль, не срослось. У страха, как говорится, глаза велики. Померещилось тебе. — Говнюк ты, — резюмировал Сорокин, брезгливо глядя на дрожащего под одеялом Костяна. — Такой кот тебе достался, за тобой в огонь и в воду готов, вон, даже здесь тебя отыскал, а ты… Дерьмо, а не человек! — Кис-кис! — безуспешно вполголоса звал в окно Леонтий. Глаза его подозрительно блеснули в тусклом свете фонаря. — Пошли спать, — предложил Степаныч. — А ты, студент, смотри не вздумай этому, — он кивнул в сторону Костяна — утку подавать. Пусть терпит. А не сможет, пусть ссыт под себя. Мне лично похуй. — Доброе утро! Как спалось? — звонкий голос практикантки Оленьки приветствовал обитателей четвёртой палаты. Оленька, студентка местного медучилища, проходила в психиатрической больнице практику, любила детей и собиралась работать в детском санатории «Искорка». Она до смерти боялась «настоящих буйных» из режимного крыла, а пациентов из четвёртой в их нынешнем составе, можно сказать, почти любила и улыбалась им искренне и от души. Все, кроме Костяна, ещё похрапывающего в подушку, заулыбались в ответ. — Как спали, как новенький? — задавала она дежурные вопросы, поправляя прическу под заинтересованным взглядом Леонтия. — Да совсем он ку-ку, этот новенький, — неожиданно заявил Сорокин, подмигивая Степанычу с Леонтием. — Всю ночь спать нам не давал, всё каких-то зомби ловил! — А говорили, что не буйный, — мстительно добавил Леонтий. — Надо было сестру позвать, — нахмурилась Оленька, делая пометку в карте, и заторопилась из палаты. — Позвольте, — Леонтий открыл перед ней дверь и что-то зашептал на ухо. Оленька сначала замотала головой, потом задумалась и наконец кивнула. После завтрака вяло возмущающегося Костяна перевели в режимное крыло — ко всеобщему удовлетворению. А через несколько дней с Леонтием долго беседовал его лечащий врач, после чего студент явился в палату с неожиданным сообщением — его выписывают. Он больше не терзался мыслями о бессмысленности и бренности существования, решил — от греха подальше — оставить философский факультет и поступить в Ветеринарную Академию, а первый пациент у него уже есть. Повинуясь его приглашающему жесту, Сорокин и Степаныч подошли к окну. Оленька, прибежавшая в больницу в свой выходной, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу у крыльца, у её ног стояла пластмассовая переноска. Время от времени Оленька посматривала то на часы, то на окна второго этажа. Увидев наконец обитателей её любимой четвёртой палаты, она помахала им и, нагнувшись, вытащила из переноски крупного темно-серого кота. На шее у него красовался ошейник, а правая передняя лапа была перебинтована. — Ишь ты, — одобрительно хмыкнул Степаныч. — Здоровенный-то какой, хоть и тощий. — Отъестся, — с видом знатока заявил Сорокин. — Ты, студент, вот что… Позвони моей благоверной, вот номер, будем тебе корма по себестоимости поставлять, прямо с базы. Падла — теперь вроде как наш крестник. — Пашка, — поправил Леонтий строго, — его зовут Пашка. А за себестоимость — спасибо, откормить его точно не мешает. Леонтий повесил на плечо свою сумку, легко сбежал по лестнице вниз, махнул рукой на прощание и, подхватив переноску, зашагал вместе с Оленькой к автобусной остановке за углом. Кот Пашка, отмытый от земли и содержимого соседской компостной кучи, где он отлёживался, накормленный, с аккуратно перебинтованной и уже заживающей лапой, чинно взирал через прутья переноски на убегавшую назад разбитую асфальтовую дорогу. Переноска тихонько покачивалась в такт пока ещё непривычным шагам. Два человека, шагавшие рядом с переноской, негромко о чём-то беседовали, и по их интонациям кот понял, что их ему опасаться не следует. По всем признакам, у кота начиналась новая жизнь, всего-то вторая из девяти ему положенных. И против этой новой жизни он ничуть не возражал. Правда, в автобусе, ошалев от непривычных звуков и запахов, он не удержался, и из переноски донеслось заунывное «ма-а-ау-у». Но никто почему-то не испугался.