Зеленоглазое чудовище

— Нравлюсь? — Рамлоу подмигнул ему и одернул-таки футболку, прикрывая возмутительно смуглый мускулистый живот. Стив сглотнул. Что он мог ответить? «Нравитесь, но это неэтично»? «Это не то, что вы подумали, я вовсе на вас не пялюсь»? Потому что да, неэтично и да, он пялился. Не мог не пялиться, сколько ни старался, а Рамлоу, заметив это, будто специально красовался перед ним. Не на заданиях, конечно, хотя и там он иногда успевал выдать что-то вроде «без меня ты беспомощен», а вот так, в общей раздевалке или в оружейке перед тем, как натянуть бронежилет. Да, Брок ему нравился. Было в нем что-то такое, задевающее внутренности, взывающее к таким глубинным инстинктам, что становилось страшно. Глядя в его темные глаза, Стив легко мог представить Брока варваром, обряженным в кожу и шкуры, живущим насилием и войной. Рамлоу окинул его насмешливым всепонимающим взглядом, подмигнул возмутительно фамильярно, и Стива это отрезвило. Что он делает? Они на службе, впереди достаточно серьезное «дело», а он пялится на своего подчиненного, как малыш из бедного квартала на елку в Рокфеллер-центре. — Эй, Капитан, — Наташа, игнорировавшая разделение раздевалок на женские и мужские, когда ей было это выгодно, подошла почти незаметно, и Рамлоу, кивнув ей, вышел. — Вижу, телефон Марин тебе можно не предлагать? — Наташа. — Да ладно, поняла, — она с прищуром посмотрела вслед Рамлоу и улыбнулась — вроде искренне, но все равно чуть напоказ. — Я тут кое-что накопала по Берроузу, тебе понравится, — она активировала планшет, и все лишние мысли из головы исчезли. Рамлоу был хорош. И в деле тоже. Пластичный, мощный, прекрасно подготовленный, — он привлекал к себе внимание и без учета странной слабости, которую испытывал Стив к Рамлоу-человеку. Рамлоу-боец был великолепен. Стив знал о врожденном дефекте года с тридцатого — достаточно давно, чтобы смириться со своей, как сейчас говорили, «бисексуальностью». В тридцатые для таких, как он, были слова попроще, погрубее, и Стив приучил себя никогда, ни при каких условиях не выказывать личного интереса к мужчинам. А уж после того, как стал символом большой страны, в начале века слыхом не слыхивавшей ни о какой толерантности, и вовсе будто отрезал от себя эту часть, не укладывавшуюся в нужный шаблон, давил все ненужное, лишнее, пока не обжегся о Рамлоу. Тот будто поднял с глубины всю осевшую там муть, все то, что Стив запретил себе когда-то; играючи проломил стену тайника, заставив круглые сутки мучиться от внезапно проснувшейся чувственности. Стив помнил его запах: теплый, терпкий, грамотно оттененный древесными нотками хорошего парфюма, — тот делал с ним что-то страшное. Рамлоу хотелось вжать в ближайшую стену до хруста, рвануть на нем футболку, дышать им, мять ладонями, кусать за крепкую шею. Рамлоу хотелось сожрать. Никто и никогда не вызывал у Стива такого бесконтрольно-яркого, жадного желания физической близости, как он. Если уж начистоту, Стив раньше и не считал себя способным на такой накал, на такую животную страстность. На такую ослепляющую, выжигающую сердце и мозг ревность. Рамлоу был общительным. Под «общительностью» Стив понимал манеру тискать всех хорошеньких женщин (кроме Наташи), попадавших в поле его убийственного обаяния. И никакие иски и обвинения в сексуальных домогательствах, похоже, Рамлоу не угрожали. Он волшебным образом действовал на всех без исключения. Ну, или Стиву так казалось. Рамлоу будто знал, кого можно трогать руками, а кого нет. Все хорошенькие дамочки, не отягощенные влиянием движения женщин за равенство с мужчинами, тонкие, свободные, тянулись к Рамлоу, словно тот действительно был тем самым первобытным самцом, способным добыть им мамонта. Будто интуитивно чувствовали тестостерон, текущий под его кожей вместо крови. Каждый раз, как Брок касался одной из них, приобнимал, что-то говорил на ухо, ухмыляясь, почти касаясь губами шеи, Стива обжигало, как кнутом. По венам будто пускали отраву, воспламеняющую кровь, и он на несколько мгновений слеп от желания вклиниться между ними. Между Рамлоу и жертвой его обаяния. По сути, такой же невинной, как сам Стив. Умение держать себя в руках никогда не было для Стива предметом гордости: его трудно было разозлить по-настоящему. Даже в самые острые, самые раздражающие моменты он оставался кристально вменяемым, отлично соображающим и способным просчитывать варианты. И иногда это очень мешало. Наблюдая, как Рамлоу самозабвенно орет на очередного новобранца, экспрессивно жестикулирует и едва удерживается от того, чтобы начать кидаться мебелью, Стив ему немного завидовал. Он хотел бы уметь выпускать пар, не держать все в себе, как в наглухо запаянном сосуде, но практика показывала, что открыто проявлять он может только грусть. Ярости просто не хватало его внутреннего огня, чтобы разгореться, и она, истлев, оседала внутри копотью горечи. Ревность не была похожа на ярость. Она обжигала изнутри густой кислотой, окрашивая мир в болезненно-яркие цвета, готовая выплеснуться из горла рыком. Стив не узнавал сам себя, как когда-то не узнавал мир вокруг. Впервые он хотел кого-то себе настолько сильно, что это мешало работе. Стоило Рамлоу попасть в поле зрения, в голове будто переключалось что-то, и Стив принимался следить за каждым его движением, как коршун, отчаянно ревнуя к каждому, кто оказывался ближе двух футов. Умом он понимал, что не имеет права, но это никак не облегчало его состояния перманентной неудовлетворенности, желания завладеть тем, кто ему не принадлежит, жадно вцепиться в него на виду у всех, заявить свои права. Он хотел быть ближе всех. Иметь на это право. Быть единственным, кто имеет. — Эй, кэп, — Рамлоу заглянул в кабинет и знакомо белозубо ухмыльнулся. — Мы с ребятами к Майлзу идем, ты с нами? Паб «У Майлза» по пятницам превращался в вотчину Страйка, Стива каждый раз звали присоединиться, но он каждый же раз отказывался. Сегодня он тоже уже раскрыл рот, чтобы выдать шаблонное: «У меня другие планы/дел по горло/спасибо, нет», но вдруг при мысли о том, что весь вечер можно будет держать Рамлоу в поле зрения, а не изнывать все выходные от желания его увидеть, он испытал странный приступ мазохистского удовольствия. В баре будет битком народу. Полно тех, кто будет трепать Рамлоу по плечу, дотрагиваться просто так, нарушая границы, которые отчего-то не мог нарушить сам Стив. Стив мог только ждать, пока рванет все то, что он копил в себе: неудовлетворенные желания, ревность, отчаянность, жадность. — Ну, как хочешь, — вернул его к вопросу похода в бар Рамлоу. — Там сегодня такая девочка поет, — он мечтательно закатил глаза и облизал губы. — Ретро. Тебе бы понравилось. — Я приду. К восьми? На лице Рамлоу на мгновение проступило удивление, потом торжество, и наконец он расплылся в довольной улыбке. — Программа начинается в восемь. А мы съезжаемся к семи. Домой, в душ и сразу к старине Майлзу. — Я буду к семи, — понимая, что отступать некуда, пообещал Стив. — Спасибо за приглашение. Рамлоу, фыркнув, исчез, а Стив, сложив несколько раз просмотренные бумаги, убрал их в сейф, опечатал кабинет и, выруливая со своего места в подземном паркинге, вдруг представил, что, возможно, прямо сейчас Рамлоу принимает душ. Картинка, возникшая перед глазами, оказалась вдруг такой яркой, что возбуждение охватило как взрывной волной: жарко и неотвратимо, стоило представить рельеф смуглого тела, обтекаемый дорожками пены. Стив съехал в карман, не успев даже покинуть территорию базы, и сжал член через брюки, на несколько мгновений ослепнув от боли и возбуждения. Зря он согласился прийти. Он не сможет весь вечер смотреть, как Брок прикасается к другим, как говорит с ними, смеется, обнимает и хлопает по плечам. Но пообещать и не прийти — это было не в его правилах. Поэтому, сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, Стив вырулил с территории базы и поехал домой. *** В пабе пахло элем, старым деревом, солью, жареными колбасками и сигаретным дымом. В нераздражающей глаза полутьме Стив нашел самый дальний столик, заказал себе пинту лагера, ответил на приветственные возгласы знакомых ребят и настроился провести привычный одинокий вечер в толпе. — Воу, все-таки пришел, — Рамлоу, уже слегка навеселе, плавно опустился на соседний табурет и ухмыльнулся от уха до уха. — Чин-чин? За знакомство, полковник Роджерс? — Не на службе можно по имени, — ответил Стив и коснулся кружки Рамлоу своей. — А я просто Брок. Как насчет партии в дартс? Мартинес вот-вот продует Андерсон. — Я не особо силен в… Хорошо, — против Рамлоу… Брока у него не срабатывали обычные защитные механизмы, и это было плохо. Но лагер был почти как тот, который Стив пил в оккупированной Италии, в пабе тихо играла музыка, а вечер только начинался, так что задвинуть мешающие мысли в самый дальний угол показалось вдруг отличной идеей. — Хорошо, — повторил он, делая еще глоток и поднимаясь. — На что играем? — На интерес не канает, что ли? — ухмыльнулся Ра… Брок, и Стив вдруг почувствовал азарт, волнение в крови от всего происходящего. Интерес у него был совершенно определенного рода, но откуда бы Броку знать об этом, верно? — На интерес, — кивнул Стив. — Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Рамлоу снова белозубо оскалился, обвел его взглядом с головы до ног, будто оценивая, и вдруг подмигнул. — Я тоже надеюсь, — хмыкнул Рамлоу. — Натяни его, Анж! — вдруг крикнул он, и высокая блондинка, метнув последний яркий дротик, козырнула ему. — Есть, босс! Мартинес, становись. — В коленно-локтевую, — крикнул кто-то, и все рассмеялись. Мартинес — едва ли мельче самого Стива — послушно оперся о стол, возмутительно выставив зад, и Андерсон несколько раз от души его огрела по выступающим тылам. — Да, детка, — закатил глаза Мартинес, заставляя Стива смутиться — он плохо переносил шутки на грани фола. — Он поддавался, — негромко заметил рядом Рамлоу. — Вообще-то у него меткость на уровне. Вот что слабость к Анж с людьми делает. Кончайте БДСМить, — крикнул он, — дайте дорогу тем, кто не только жопу подставлять умеет, — Рамлоу стянул куртку, кинул ее на спинку ближайшего высокого стула и размял плечи. — О! — подал голос Родригез — невысокий, почти квадратный подрывник. — Десятка на Кэпа! — Я тебе это припомню, — хмыкнул Рамлоу, проверяя поданные Андерсон дротики. — Ну что, сосунки, учитесь у папы, пока он жив. С этими словами он легко, без особого замаха, отправил дротик прямиком в центр. Роллинз, обычно каменно-молчаливый, залихватски свистнул. — Кэп? Стив вышел на середину освобожденной площадки. Поначалу — почти в полной тишине, нарушаемой только звоном бокалов с бара и фоновой музыкой, а потом Родригез заорал: — Вперед, Америка! — и все дружно загомонили, будто плотину прорвало. Стив отправил свой дротик впритирку к дротику Брока и улыбнулся — меткость была его личной наработкой, еще до сыворотки они с Баки постоянно соревновались и в стрельбе, и в дартс. Чаще выигрывал, конечно, Баки, но когда сыворотка улучшила зрение Стива и ощущение равновесия, они сравнялись. Но это был первый раз на памяти Стива (во всяком случае в этом времени), когда его навыки пригодились не в поле, а вот так, для развлечения. — Йес! — Родригез сделал неприличный жест и, с опаской покосившись на Стива, повторил его снова, будто понял, что никто не будет пенять ему за чистоту речи и неуставное поведение. Брок послал в десятку еще один дротик, и Стив, прикинув траекторию, развернулся к доске спиной. Пусть он никогда такого не делал, у него должно было получиться. Через полчаса бар настолько потонул в свисте и подбадривающих выкриках, а ребята из группы так четко разделились на болеющих за «босса» и за «кэпа», что они все едва не пропустили начало шоу-программы. — Ничья! — объявила Андерсон, придирчиво разглядывая острия дротиков, торчавших практически из одной точки — из середины «десятки». — Хотя, справедливости ради, Кэп круче, — она подмигнула Броку и ухмыльнулась. — Тот бросок из-под колена — просто огонь. Брок открыл рот, чтобы начать спорить, но со сцены полилась чувственная, нежная мелодия, послышался хриплый женский голос, пробирающий до нутра, и Брок вдруг взглянул на Стива иначе: темно, жадно, так, будто только увидел перед собой. — Пойдем, — тихо позвал он, и Стив позволил увести себя к небольшому столику, на который пышногрудая официантка тут же поставила две пинты лагера и миску кукурузных чипсов с острым соусом. Девушка в ярко-красном переливающемся платье пела о любви, и ее низкий голос задевал внутри что-то давно позабытое, погребенное за ненужностью, моментально возвращая в осень сорок четвертого. Тогда они так же сидели за маленьким для них деревянным столиком, Баки тянул виски, удивительно темноглазый в полутьме бара, какой-то нервно-надломленный, а песня, та же самая, лилась из радиолы, подхваченная десятками голосов, околдовывая, отравляя, обещая несбыточное. В городе есть таверна, Там моя настоящая любовь сядет с ним, сядет с ним, И будет пить его вино так весело, как только можно. И никогда не вспомнит обо мне.* Брок вдруг коснулся его бедра под столом, будто невзначай, но Стива остро, жарко перетряхнуло с головы до ног от ощущения тепла, слышного сквозь слои плотной ткани, от осознания того, насколько близко они оказались друг к другу. — Выйдешь со мной, покурю? — спросил вдруг Брок, и Стив со странным ощущением сладостного предвкушения поднялся за ним, даже не кивнув. Алкоголь не брал его, да и выпил он очень мало, но позабытая атмосфера дружеских посиделок с ребятами, с которыми немало пройдено, знакомая песня, не улегшийся в крови адреналин от партии в дартс, — все это незаметно дало в голову не хуже. Воздух узкого переулка, в который их вывела боковая дверь паба, показался после душного помещения хрустально-свежим, холодным и ярким. Брок закурил, и аромат его сигарилл мягко ударил в солнечное сплетение, а оттуда — в голову. Сердце билось почти в горле, тонкие губы обхватывали фильтр, а горячая смуглая ладонь вдруг обожгла сквозь плотную джинсу, вызывая неконтролируемое, слепое возбуждение. — Что ты… — начал Стив, но замолчал, зная, что звучит глупо — «что» было понятно и без ненужных сейчас слов. — Ты охуенный, — хрипло признался Брок, стоя непростительно близко, обжигая своим теплом, как пламенем, разгоняя застоявшуюся кровь, взбалтывая внутри коктейль, в который та превратилась, отнимая последние слова, и так застревавшие в глотке. — Я так тебя… Можешь в морду мне дать для протрезвления. Пока не поздно. Потому что я собираюсь... — он жадно затянулся, будто набираясь храбрости, и прижался бедрами, заботливо выдыхая дым куда-то в сторону. Его губы были горько-сладкими. Нежно-скользкими с изнанки, настолько непохожими на женские, что Стив задохнулся. Плод, который он много лет запрещал себе пробовать, упал ему в руки: сочно-спелый, желанный. В голове роились дурацкие мысли, вроде тех, которые он сотни раз по кругу передумал за последние месяцы: что Брок слишком любвеобильный, что все равно ничего не выйдет, даже если они окажутся в одной постели, что не иметь на него никаких прав гораздо легче, чем сдыхать от желания вырвать глотку очередной красивой дамочке, обнимающей его. Ревность, до этого момента беспочвенная и глупая, вдруг обрела рельеф, почву, повод. Захотелось вцепиться в крепкую спину, вжать в себя, пометить, заставить носить ошейник с его инициалами, чтобы никто не смел… — Черт, — выдохнул Брок, чуть покачнулся, перенося вес на одну ногу, чтобы загасить окурок о подошву, — ты и правда… Стив потянул его на себя, задыхаясь от желания, от жадности, но все еще давая возможность передумать. Пока он еще мог отпустить. Брок вжался бедрами, возбужденный, горячий, ответил на поцелуй так, что губы обожгло, и Стив, давя победный рык, понял: не отдаст. Костьми ляжет, но сделает его своим. Брок просто еще не знал, с кем связался. На периферии сознания скреблась мысль о том, что каждый имеет право распоряжаться собой, соглашаться провести вместе ночь без прицела на "долго и счастливо", и Стива мотало между желанием расставить все точки над i и урвать, сколько дадут, ничего не усложняя. Брок слишком давно был объектом почти несбыточных желаний, а потому рисковать, чтобы лишиться вполне реальной возможности узнать, как это — быть с ним — не хотелось. Потому Стив с несвойственной ему легкомысленностью отбросил неприятные мысли. Он не заметил, как вжал Брока в холодную стену, приподнял его за ягодицы, очнувшись только от веселого хмыканья в губы. — Я за комфорт, — хрипло заметил Брок, твердо вставая на асфальт. — Хоть и являюсь страстным поклонником твоей охуенности, но давать по слюне в переулке за баром в моем возрасте уже несолидно. Стив обхватил его лицо ладонями, несколько раз жадно прижался губами и отпустил. Брок выглядел взъерошенным, зацелованным и каким-то… неидеальным, близким. Стив с трудом подавил желание снова обнять его, задрать футболку, добираясь до голой горячей кожи. Сумасшествие какое-то. — К тебе или ко мне? — спросил Брок, поглаживая его по бедру, и Стиву захотелось заманить его к себе. Раздеть в привычной обстановке, а утром сытно накормить, зная, что в холодильнике полно еды, не ставя никого в неловкое положение, потому что сам он ел очень много, даже не проводя ночь за настолько энергозатратными занятиями, как секс. При мысли о долгой, жаркой близости, об удовольствии, которое Брок, похоже, был готов ему дать, у Стива на мгновение потемнело перед глазами. И даже мысль о том, что если они уйдут вместе, то род их занятий этой ночью станет для всех более чем очевиден, не огорчала его. Если все удастся, он и не станет ничего скрывать. — У меня есть колбаски на завтрак. И новая вафельница, — озвучил Стив, сразу давая понять, что хочет провести с ним всю ночь. Брови Брока чуть удивленно дернулись, собирая лоб складками, а рот приоткрылся. Выглядел он при этом до того умильно, что Стив невольно улыбнулся и провел большим пальцем по влажной нижней губе своего почти любовника. — Вафлями меня в койку еще не заманивали, — развратно пососав палец, ответил Брок, так ненавязчиво пытаясь понравиться (хотя куда уж больше), что Стив снова его поцеловал. — Если тебя это утешит, мне ни разу не приходилось пускать в ход настолько тяжелую артиллерию, как свои спорные кулинарные таланты. — Я думаю, — хмыкнул Брок, сжимая ладонью его ягодицу. — Наверняка все голыми оказывались еще до того, как ты успевал договорить "Мадам, позвольте вам впендюрить". Стив против воли рассмеялся, хотя, конечно, никогда так не говорил. — За такое и по роже можно, — заметил он. — Можно. Но… тогда к тебе? Вафли — аргумент послабее этого, — он снова сжал ягодицу Стива и чуть отвел ее в сторону, заставляя задохнуться от стыда и предвкушения, — но тоже весомый. Я только расплачусь и куртку заберу. Вызови такси? — Я на байке и я трезвый, — не удержавшись, Стив еще раз с силой прижался к нему и отпустил. — Жду тебя на парковке. Минуты, прошедшие до момента, когда Брок устроился за спиной приятной тяжестью, крепко обхватив поперек живота, показались Стиву бесконечно длинными. Он даже пожалел, что в этом веке ни разу не курил, в войну это всегда помогало что-то обдумать или просто скоротать время. Дурацкие мысли о том, что секс с подчиненным все только усложнит, особенно если дело тут не только в личной привлекательности Стива как партнера, а еще в чем-то, о чем не хотелось думать, Стив сразу решил отложить до лучших времен. В его жизни было не так много удовольствий, не так уж часто он позволял себе получить то, чего действительно хочется, чтобы вот так отказываться от того, что само шло в руки. Ну, или почти само. Не он был инициатором, в конце концов, и стоило признать, что вряд ли бы действительно решился предложить Броку хоть что-то. Флиртовать он не умел, а его прямое, как рельса, приглашение, например, на ужин, легко могло быть расценено как сексуальное домогательство. Да оно бы им и являлось, если уж совсем начистоту. Стив хотел Брока Рамлоу. Захотел, едва увидев, и теперь, когда тот крепко прижимался сзади, давая почувствовать свое возбуждение, не собирался от него отказываться. Если жизнь чему и научила его, так это ценить каждый из выпадающих шансов, использовать их на полную, не стесняясь и не опасаясь ошибиться. Стив ждал, что ему будет неловко — в этом веке он никогда никого не приводил к себе домой, та же Наташа, претендовавшая на роль его няньки, редко заходила даже в прихожую, предпочитая ждать его в машине или вообще подхватывать по пути, если того требовала служба. Но Брок, едва они оказались внутри, прижал его к двери так горячо и естественно, будто они это делали уже не раз: целовались до одури, запуская руки под футболки, нетерпеливо дергая ремни и не глядя выступая из обуви. Надо было принять душ, перестелить белье и сделать еще с десяток мелких дел, чтобы не испортить себе удовольствие от долгожданной близости, но Брок вдруг скользнул на колени, глядя снизу вверх, и его глаза в почти мистической полутьме гостиной, куда они успели добраться, казались абсолютно черными. — Брок… — Не могу, — хрипло отозвался тот и потерся лицом о пах, о грубую ткань джинсов, а потом сдернул их одним сильным, точным движением, оставляя Стива в одном белье, стреноженным и чуть смущенным. — Сначала отсосу, а потом все будет по-твоему, идет? — Но, — Стив очень хотел этого, очень. — В душ? — Ага. После, — Брок, по-прежнему глядя снизу вверх, стянул с него белье и медленно провел языком от мошонки до головки, слизал выступившую каплю, заставляя Стива вспыхнуть от смеси смущения и острого, ослепительного возбуждения. — Да, — выдохнул он, положив руку на колкий затылок. Брок медленно обвел языком головку, сжал ее губами, заставляя Стива задохнуться от остроты ощущений, и вобрал в рот, помогая себе рукой, поглаживая по бедру шершавыми пальцами. От ощущения горячей, шелковистой тесноты его рта перехватывало дыхание. Почувствовав непривычную дрожь в ногах, Стив на секунду представил себе, как падает, сраженный удовольствием, и усмехнулся. — Иди сюда, — осторожно освободился и сделал шаг к дивану. Брок, хмыкнув, переместился к нему, не поднимаясь с колен, с такой хищной звериной грацией, что Стив чуть не финишировал прямо так, без дополнительной стимуляции. Добравшись до дивана, Брок стянул со Стива мешающие джинсы с бельем и даже носки, дурашливо швырнув их за спину, как заправская стриптизерша. Футболку Стив стянул сам, оставшись абсолютно голым перед полностью одетым любовником. — Хорош, — похвалил его Брок, обшарив горячим взглядом с головы до ног. — Я гребаный счастливчик. Стив хотел ответить что-то, но уже через мгновение Брок вернул губы туда, где они были нужнее некуда, и слов не осталось. Во всяком случае, осмысленных. Он кричал. Дело было даже не в особой технике, наверное, а в том, что это был Брок. Желанный до ломоты во всем теле, растрепанный, близкий, правильный в чем-то главном. Ну, или Стиву хотелось так считать. Что они совпадали. Что у них выйдет долго и хорошо, не только этой ночью, а в принципе. — Боже, боже, Брок, я сейчас… черт, да пого… Брок не отстранился. Стив, на мгновение потеряв контроль, надавил ему на затылок, до сладких судорог толкаясь в узкое трепещущее горло, и, очнувшись, сразу выпустил из хватки жесткие пряди его волос. — Черт, прости, — он обвел по кругу его потерявшие форму губы. — Я не?... — Порядок, — хрипло ответил Брок, поднимаясь. У него стояло, да так, что влажное пятно около головки было заметно даже на темных узких джинсах. — Давай я… — начал Стив, но Брок, усмехнувшись, стянул тонкий лонгслив и попытался пригладить волосы. — Если слухи не врут, то мне сегодня нужно экономить боеприпасы, а? Стив еще успел подумать о том, какие такие слухи мог слышать Брок, если он ни разу не был ни с кем из коллег, но тут Брок его поцеловал, прижавшись грудью к груди, обдавая терпким, очень мужским запахом, и дурацкие вопросы отпали сами собой. Душ они принимали вместе. Стив трогал и трогал Брока, не в силах оторваться от гладкой, плотной кожи, целуя неровное родимое пятно на плече, крепкую шею, расплывшиеся губы. Он так его хотел, что никак не мог поверить, что держит желаемое в объятиях. Брок до боли сжимал его ягодицы, целовался так, что у Стива перед глазами все плыло. У него были полные руки Брока, и от этого возбуждение становилось вовсе невыносимым. Он не помнил, как они добрели до спальни, лишь как промокал Брока пушистым белым полотенцем, целуя каждый осушаемый участок, и терпения едва хватало на то, чтобы не наставить ему синяков, не сжать до хруста, ничем ему не навредить. Когда уже Стив оказался на коленях, Брок только взглянул вниз, тяжело, загнанно дыша открытым ртом, и произнес: «О, боже». Стив опасался, что недостаток опыта выдаст его с головой, заставляя давиться и краснеть до слез, но в итоге он запомнил только свои жадность и нетерпение, страстное желание облизать всего Брока с головы до ног, всего, член тоже. Особенно его. Брок стонал. Сначала тихо, будто чуть удивленно, а потом все громче и отчаянней. У Стива внутри ломалось что-то от каждого его стона, от каждого сиплого выдоха и прикосновения к щеке шершавых пальцев. — Погоди… Притормози. Родж… Стив, Стив, хэй. С трудом оторвавшись от него, Стив взглянул снизу вверх, продолжая гладить по бедрам, сжимать ладонями крепкую задницу. — Ебаные ежики, — простонал Брок, погладив по щеке. Глаза у него были черными и безумными. — Ебаный ад. Ты на коле… иди сюда. Детка... От странного, очень не шедшего ему прозвища, Стива прошило едва контролируемым возбуждением. Член дернулся, с него стыдно, вязко капнуло на пол, а Брок вдруг потянул его на себя, на кровать, к себе, и Стива понесло быстрым течением — слепо вращая, заставляя забыть, где верх и низ, где заканчивается он сам и начинается любовник. Стив честно пытался сдержаться и не вывалить на неподготовленного к такому Брока все и сразу, но не мог. Голодно мял его под собой, с ужасом и восторгом чувствуя, как перегорают внутри последние предохранители, касался губами, изредка прихватывая влажную кожу, вылизывал, накрывая всем телом, ощущая горячий, жадный отклик. Он понятия не имел, как о таком договариваются — с женщинами все было понятно, а потому просто наслаждался прикосновениями, не спеша переходить к главному. Брок под ним сладко, хрипло выдыхал, постанывая, прижимаясь снизу бедрами, а потом обхватил ногами, надавив пятками на ягодицы, выгибаясь, и Стив… наверное, ему должно было быть стыдно, но ослепительное, острое, как лезвие, удовольствие вдруг полоснуло вдоль позвоночника, будто снимая кожу, проходясь по нервным окончаниям, и он потерялся. Очнулся от хватки на затылке и хриплого смеха все еще возбужденного любовника. — Прости, — улыбнулся Стив. — Я… — Не хотел? — дернул бровью Брок и ухмыльнулся. Насмешливо и многообещающе. — Хотел. Наверное, даже слишком. Брок вдруг перестал улыбаться и нежно, будто пытаясь узнать на ощупь, провел ладонью по его лицу. — А ты кремень, да? Никогда бы не подумал, что… — Давай завтра? — попросил Стив. И Брок снова его поцеловал. Стив не мог им насытиться. Невольно на ум приходило сравнение с умирающими от жажды, которые, набредя на источник воды, никак не могли напиться, доводя себя до полной неспособности передвигаться. Губы Брока, обычно чувственно очерченные, тонкие, расплылись, сам он был как взведенная пружина: возбужденный и требовательный. Услышав его первый стон, Стив будто стряхнул с себя толстый слой пыли: ему вдруг эгоистично захотелось быть для любовника лучшим. Заставить его забыть о других, о полученном опыте и подаренном другими удовольствии. Вижу цель — не вижу препятствий. Он изласкал, измучил его настолько, что тот мог только лежать под ним, покоренный, потерявшийся, смугло раскрасневшийся, и стонать, глуша крики истерзанной подушкой. — Давай же, сука, давай, еби. Еби, а то сдохну, Стив, детка, ну же… Стиву было страшновато. Он до боли за грудиной боялся причинить Броку малейшее неудобство, потеряться, забыть о контроле. Как оказалось, зря. Он так хотел его, так… любил, что когда соединился с ним сразу — всем существом, то понял, что никогда не сможет навредить. Физически. Просто не сможет и все. — Блядский боже, — непривычно тонко произнес Брок, расплавляя последние барьеры между ними, — еба… нуться. Давай. Это было концентрированной любовью. Других слов, чтобы описать ощущение запредельной близости, которое он испытывал, когда медленно, осторожно скользил в нем, целуя опущенные веки, щеки, высокие скулы, расплывшийся рот, покрасневшую шею, у него не находилось.. Казалось, он пропитался любовником, его запахом, их близостью. Стиву и раньше бывало хорошо в постели. Но сейчас происходящее и сексом-то назвать не получалось, настолько по-другому все ощущалось. Наверное, дело было в том, с кем. Всегда дело было именно в этом. Сдерживая рвущиеся с языка глупости, Стив жадно смотрел на Брока, на его искаженное удовольствием лицо и хотел только одного — не быть случайным. — Давай же, сладкий, — маятно, неразборчиво выговорил Брок, двигаясь навстречу, — еще чуть, боже… Он обхватил свой член и с короткими, почти болезненными стонами принялся ласкать его, закатив глаза от остроты ощущений. Чужое удовольствие ослепило, толкая за край, и Стив на несколько бесконечно мучительных, сладких мгновений почувствовал себя целым. Большим, почти всемогущим и счастливым настолько, что горло перехватывало. — Меня будто катком переехало, — отдышавшись, поделился Брок, обессиленно растянувшись под Стивом. Горячий, тяжелый и близкий. — Я… — Стив попытался скатиться с него, но Брок с явным усилием забросил руку ему на шею и открыл темные насмешливые глаза. — Гребаное чудо какое-то, — хрипло произнес он и снова поцеловал — долго, тягуче. — Пожрать есть? Потому что ужин ты из меня уже выеб. Стив, понадеявшись, что предложение восстановить силы логично предполагает потом их трату, осторожно поднялся с него и забрал с пола полотенце. Брок, смуглый в приглушенном свете ночника, весь блестящий от пота, расслабленный, отлично смотрелся в его спальне. Стив надеялся видеть его здесь как можно чаще. Брок спустился к нему на кухню, когда Стив уже закончил разогревать курицу и крупно нарезать овощи для салата. — Оливковое масло или сливки? — спросил Стив, не оборачиваясь. Брок на мгновение прижался сзади, заставляя волну жара прокатиться от паха к лицу, а потом заглянул в ящик со специями. — Пусти-ка, — скомандовал он, и Стив уступил ему место у большой миски и разделочной доски. — Мать говорила, что иногда нужны четыре итальянца, чтобы приготовить салат, — вытащив из холодильника мягкий сыр, он нарезал его крупными кубиками и сгреб с доски на овощи. — Скупец, чтобы добавить уксус, философ, чтобы посолить, транжира, чтобы заправить маслом, и художник, чтобы перемешать. Он быстро, аккуратно добавил какие-то специи, влил масло и уксус, посолил. Каждое его движение было выверенным, выдавало немалый опыт и странно, гулко отдавалось внутри — таким он Брока не знал. По сути, они не знали друг друга совсем, но отчего-то со всею ясностью Стив понял это только сейчас. А еще — что страстно хочет это исправить. — Я не итальянец, — Стив обнял Брока сзади, вдыхая его запах, уже знакомый, но все еще одуряюще-остро воспринимающийся, вызывающий неконтролируемое возбуждение. — Но отчасти художник. Могу перемешать. — Я тоже итальянец всего наполовину, да и жизнь сложилась так, что дополнительные три мужика на кухне никак не заводятся, вот и приходится все делать самому, — хмыкнул Брок, оглядываясь через плечо. Его глаза оказались вдруг так близко, что у Стива мурашки пошли по животу. Он никогда не был особо чувствительным, но тут ему показалось, что невидимые нити, как струны, протянулись между ними от души к душе и зазвенели так томительно-горько, так сладко и обещающе, что он, не удержавшись, снова потянулся к горьким от сигарилл губам. Они поели в уютной тишине. Брок что-то быстро просматривал в телефоне, по телевизору на музыкальном канале крутили старые песни, за окном было темно, кофемашина утробно булькала, а впереди была еще вся ночь. Было хорошо. Впервые, пожалуй, в этом веке Стиву было хорошо. Он дома, и поэтому не будет неловкого прощания в безликом номере отеля и неуютного раннего утра в такси. Он с человеком, который ему нравится настолько, что с каждой минутой становится все сложнее оставаться на месте, не придвинуться ближе, держать руки при себе. И — для разнообразия — не нужно будет ничего выдумывать, отказываясь повторить. Стиву — точно нет. Стоило Броку отодвинуть тарелку и оглядеть его с ног до головы, внутри ярко вспыхнуло до этого ровно тлевшее нетерпение. Они двинулись друг к другу, как два ледника — неотвратимо и страшно, перемалывая между собой сотни возможных «но». Они были здесь и сейчас, и на четыре часа, оставшиеся до рассвета, у них были большие планы. До спальни они дошли, сосчитав все углы и ступеньки лестницы, едва не устроившись на толстом ковре в коридоре. Стив физически не мог оторваться от любовника, чувствуя, что падает в него, как в пропасть, у которой не видит и не хочет видеть дна. Брок горел в его объятиях, как живое плененное пламя, от каждого его стона, от каждого хриплого вздоха у Стива внутри что-то тяжко, правильно переворачивалось. Он его хотел — знал бы кто, как. Себе. В вечное безраздельное пользование. В момент, когда Брок, раскинувшись на кровати, потянул его на себя, обхватывая ногами, Стив понял, что сделает для него что угодно. Он не выпускал его из объятий, грелся его огнем, снова и снова соединяясь с ним, длинно и жадно, в перерывах коря себя за несдержанность, за неспособность отпустить, дать передохнуть. Когда Брока очередной раз выгнуло под ним в иссушающем, выстраданном оргазме, Стив, внутренне обмирая от собственного бесстыдства, вылизал его всего, и там, между ног, со странным благоговением прижимаясь губами к чуть припухшему, натертому входу. — Я сдаюсь, — сонно прохрипел Брок, подминая под себя подушку. Небо за окном окрасилось розовым, и первые нежные блики занимающегося дня вызолотили кожу, сделав его моложе и еще прекраснее. — Ты меня укатал, — зевнув, он закрыл глаза и уснул, кажется, еще до того, как Стив, прикрыв его легким одеялом, коснулся губами ставшего родным темного пятнышка на плече. Сам он спать не мог — смотрел, как Брок тяжело, сонно ворочается, то подкатываясь под бок, то сдвигаясь на самый край, и чувствовал, что счастлив. Так глупо, эгоистично и незатейливо, что становилось смешно и немного страшно. Стив так истосковался по человеческому теплу, по простым, где-то даже грубым радостям, что готов был принять как данность, что Брок, скорее всего, не сможет ответить ему с той же выстраданной, настоявшейся, накопленной за многие годы страстью. Даже если у них что-нибудь получится, Стив будет привязан крепче, со всем неистовством неофита, познавшего чувственные удовольствия. Он был к этому готов. Лишь бы случившееся между ними не оказалось привычной Броку случайностью. Обычно проведенной ночью. Одной из многих. Проснулся Брок к полудню. Медленно потерся лицом о подушку, повздыхал и нехотя открыл глаза. Стив, уже успевший принять душ, приготовить завтрак и сделать с десяток набросков спящего любовника, невольно улыбнулся. — Утро, — не особо радостно поздоровался Брок, натягивая сползшее одеяло на плечи. — Который час? — Почти полдень. Тебя надо было разбудить? — Скорее уж не давать мне вырубаться, что, поверь, было нереально — уснул раньше, чем понял, что вырубаюсь. Брок почесал щеку, сладко зевнул, демонстрируя набор отличных белых зубов, и сел на постели — взъерошенный, сонный и помятый. — Ты как? — спросил Стив, не зная, как еще спросить, удобно ли любовнику находиться в сидячем положении. Брок, хмыкнув, покачался на кровати и потянулся куда-то на пол. — Нормально, — в руках у него оказалась пачка сигарет. Стив кивнул в ответ на вопросительный взгляд и, поднявшись, открыл окно. Брок, ничуть не стесняясь наготы, высунулся в него по пояс и с таким наслаждением затянулся, что у Стива стало горячо в груди. От непривычных эмоций, от ощущения близости, от желания обнять. — Ну ты, конечно, асфальтоукладчик, — хмыкнул он через минуту, демонстративно несколько раз сжав ягодицы. От этих плавных движений Стив, к своему стыду, снова почувствовал возбуждение. — Давно у меня с утра не шевелилось даже, — он оглянулся через плечо, и Стива потянуло к нему, как магнитом. Он встал сзади, погладил ягодицы, осторожно раздвинул их, готовый каждое мгновение провалиться сквозь землю. Мышцы входа уже восстановились, но все равно края были чуть припухшими, натертыми. Дурея от желания, Стив прижался губами. Брок дернулся, как от короткого удара током и чуть расставил ноги, улегшись грудью на подоконник. — Родж… Стив, если ты меня еще раз натянешь, я на жопу дня три не сяду, — хрипло предупредил он. Стив, зажмурившись, чувствуя, как пылают щеки, поцеловал его там еще раз, сжал ягодицы ладонями, потерся щекой. Он как с ума сошел и, откровенно говоря, не спешил становиться нормальным. — Тогда, может, позав… пообедаем, и ты — меня? Брок, освободившись, развернулся к нему и присел на корточки, заглядывая в глаза. Взгляд его был неожиданно напряженным, острым. — Ты уверен? — Почему нет? — слишком поспешно спросил Стив. Внутри от взгляда Брока что-то царапало, холодило. В голове даже появились дурацкие мысли о том, как же глупо он выглядит, наверное. Да еще и в глазах подчиненного. Но тут Брок улыбнулся, притянул его за шею и поцеловал так, что Стиву, несмотря на голод, зверски захотелось вернуться в постель. — Жрать охота, — в губы ему выдохнул Брок. — И в душ. — Иди, — Стив плавно поднялся, немного красуясь, и подал Броку руку. — Я разогрею. *** — Ну, где тут обещанные сосиски? — бодро спросил Брок, а Стив, обернувшись, отметил, что голубой халат ему очень идет. — Колбаски, — поправил он, надеясь, что это прозвучало не настолько вызывающе, как ему показалось. Брок обнял сзади, целуя в шею, и… наверное, оно все-таки так и прозвучало. Они позавтракали, переговариваясь ни о чем, солнце путалось во влажных волосах Брока, упавших на лоб крупными кольцами, а Стив смотрел на него, давя желание взять в руки карандаш, и понимал, что, как говорили в его время, «втюрился». Сильнее и безнадежнее, чем мог себе представить. Отогнав привычные, горькие мысли о Баки, потянувшееся за ними чувство невосполнимой потери и вины, настоянной три четверти века горечи, он отпил кофе и, наконец, отвел взгляд. — Так какие планы? — странно на него взглянув, будто почувствовав перемену настроения, спросил Брок. — Ну, кроме очевидных, — он с намеком поиграл бровями, и Стив снова улыбнулся. — Суббота, — пожал плечами Стив. — Если никто ничего не взорвет и не захватит, ниоткуда не вторгнется, то можно сходить куда-нибудь. Куда сейчас ходят вдвоем, Брок? В парк? В кино? — Да кто куда, — Брок отвел взгляд, и его желваки на мгновение рельефно проступили на лице. — Хотя в нашем возрасте чаще никуда. Сразу в койку, потрахались-поели-разбежались. — Хочешь так же? — спросил Стив, потому что действительно хотел знать, и Брок дернул уголками губ, прищурился, будто Стив сказал глупость и должен это осознать. — А ты? Чего хочешь ты? «От меня» так и не прозвучало, но Стив почувствовал эти два слова всем существом и вовремя прикусил язык, чтобы не ответить «всего». — Я ничего в этом не понимаю, Брок, — осторожно признался он. — Но мне бы хотелось… — Расширенной программы, — подсказал Брок, гоняя тяжелую кружку с остатками кофе из ладони в ладонь. Шух-шух по тяжелой деревянной столешнице. — Тогда… как у тебя со скейтами? — С чем? — спросил Стив, и Брок наконец улыбнулся по-настоящему. — Я в тебя верю. Ты суперчеловек, верно? Моя жопа — тому свидетель, а ей-то я привык верить на все сто. Стив хотел сказать Броку, что тот вовсе не обязан его развлекать, что он готов принять любые правила игры, но тот вдруг поднялся, оставив многострадальную кружку, и, положив руку ему на плечо, сказал: — Все будет так, как ты хочешь, детка. Ты этого стоишь. По сути, ты стоишь всего. *** — Он тебе не подходит, — сказала Наташа, застав Стива у панорамного окна в общий тренажерный зал. Брок жал от груди запредельный для обычного человека вес, Роллинз его страховал, а у Стива горячо, яростно бухало в груди от каждого прикосновения чужого человека к его любовнику. Раньше, до совместно проведенных выходных, когда долго лелеемая, запираемая внутри жадность, наконец, вырвалась на волю, Стив не замечал Роллинза совсем. Тот был безликим, как отдельно взятый кирпич в ровной кладке. Теперь же он неизменно оказывался рядом с Броком, куда бы тот ни шел, что бы ни делал. Как тень. — Прости, но не кажется ли тебе, что это мое личное дело? — даже не стараясь быть вежливым, спросил Стив. — На службе не может быть личных дел, Стив. Слишком многое от этого зависит. — Клинт, — не отрывая взгляда от влажной на груди футболки, от проступивших под наверняка одуряюще пахнущей кожей вен, ответил Стив. Наташа рядом фыркнула. — Клинт — это другое. — Да неужели? — Стив наконец посмотрел на Наташу, как та, приоткрыв рот, собирается возразить, но передумывает прямо на глазах. Он точно знал, что Наташа и Клинт — любовники, что их связь глубже и прочнее, как у близнецов, замкнувшихся друг на друге, хотя Клинт женат, а у Наташи довольно специфичная работа и взгляды на жизнь. — А ты проницательнее, чем хочешь казаться, верно? — со странной интонацией наконец произнесла она и вздернула бровь, так ненавязчиво стараясь перевести все в шутку, что Стиву действительно стало смешно. — Вряд ли это такой уж большой секрет, — ответил он и снова нашел глазами Брока. Роллинз помог ему опустить штангу и поднял со скамьи, дернув на себя, на мгновение обняв и похлопав по мокрой от пота спине. У Стива в голове коротко, страшно стукнуло. Наташа пристально, испытующе смотрела на него, и нужно было удержать лицо. Не выдать слабость. То, что они с Броком не оговаривали особые условия, не заключали контракт (Стив был готов его кровью подписать), ничего друг другу не обещали, кроме удовольствия, только все усложняло. На инстинктивном уровне Стив уже признал Брока своим и вот такие недообъятия считал покушением на… — М-да, — протянула Наташа, и Стив понял, что вцепился в гладкий блестящий поручень, идущий вдоль окна, и тот немного помялся под его ладонями. — Никогда бы не подумала, что ты такой собственник. Это всегда так или только по понедельникам? — Ты куда-то шла, — напомнил ей Стив, пытаясь взять себя в руки. Брок вылил себе на голову бутылку воды и теперь стоял посреди зала в абсолютно мокрой футболке и возмутительно обтягивающих задницу (и все остальное) штанах, больше демонстрировавших, чем скрывавших. Стив знал, что не имеет права упаковывать Брока в паранджу и вынуждать изменить привычную линию поведения. Он и не стал бы никогда этого требовать, потому что идиотом не был и не мог не понимать, к чему бы это привело. Но не чувствовать не мог. При мысли о том, что Брок ляжет с кем-то в постель, у него мутилось в голове, а руки сами сжимались в кулаки. Надо было что-то с этим делать. Наташа давно ушла, а Стив, вместо того чтобы тоже отправляться разгребать бумаги, стоял за стеклом и смотрел, как Брок выполняет становую тягу, неприлично отставив возмутительно твердую, напряженную задницу. Задницу, так правильно ложившуюся в ладони, когда Стив брал Брока на весу, и тот сладко, горячечно выдыхал, подставляя шею. Задницу, упруго, коротко сокращавшуюся, твердевшую под рукой, когда сам Брок жадно, быстро брал Стива, умирающего от счастья, стыда, неловкости — всего разом. Теперь Стив готов был умереть от слепой, чудовищной силы ревности. Так было нельзя, умом он понимал это. К сожалению, хваленый самоконтроль и неспособность испытывать сильные эмоции на все, связанное с Броком, похоже, не распространялись. Ноги будто приклеились к полу, он стоял и смотрел на выпуклые канаты мышц, прорисовывающиеся под тонкой тканью, на то, как Брок, бросив штангу, жадно пьет, половину проливая на и без того мокрую футболку, как хлопает по заду проходящую мимо Андерсон, а та, привычно, не замедляясь даже, бьет его по печени и спокойно берет со стойки гантели. К Андерсон Стив почему-то не ревновал. Он помнил ее в баре — несокрушимо спокойную даже в самых двусмысленных ситуациях, прохладно-насмешливую, свою в доску. Похоже, она была для Брока кем-то вроде Наташи — подругой неопределенного пола, чьи обаяние и женственность никогда не имели к объекту «дружбы» никакого отношения. Хотя, конечно, сам Стив никогда бы не рискнул хлопнуть Наташу пониже спины — жить он все-таки хотел, и желательно не на обезболивающих, но Брок не был Стивом. И, как показывали наблюдения, манера общения у него в корне отличалась от той, которую Стив считал единственно приемлемой на службе. Если бы телефон не звякнул входящим, Стив наверное не скоро нашел бы в себе силы уйти, но сообщение было от координатора, и это означало, что пора задвинуть все лишнее туда, где оно не будет мешать службе. Конечно, его услали на всю неделю, конечно, группой сопровождения назначили «Бета», а не «Альфа», конечно, засыпая где придется на несколько беспокойных часов и стараясь не тревожить свежий огнестрел, он не мог не думать о Броке. Не мог его не ревновать ко всем возможностям остаться не одному, к тем безликим, которых он не знал, и ко вполне реальным, которых хоть раз видел рядом. Стив чувствовал себя так, будто вращается на вертеле над медленным огнем, равномерно прожариваясь со всех сторон. Простреленное плечо болело, и когда нужно было перевернуться, неизбежно провоцируя новую вспышку боли, он снова вспоминал, как Брок брал его — медленно, нежно, с таким желанием глядя в глаза, что внутри коротко, горячо дергало от удовольствия, заглушая боль. Хотелось верить, что Броку понравилось быть с ним. Что он, переборов свою любвеобильность, дождется Стива. Что сам Стив вернется к уик-энду и они проведут его вместе. Вспомнилось, как Брок, искренне смеясь, учил Стива держаться на скейте, как сам легко ловил равновесие, плавно наклоняясь то в одну, то в другую сторону, как напрягались его бедра под тонкими спортивными штанами. Вокруг катались дети, бегали собаки, солнце светило так ярко, что слепило глаза, с залива дул влажный, напоенный солью ветер, а Стива никто не узнавал. Быстро научившись управлять неустойчивой доской, он понесся с Броком наперегонки, и летел, летел, как на крыльях, даже не замечая, что смеется. Они ели сэндвичи прямо на скамейке, и Брок вдруг поцеловал его. Среди парка, на виду у всех. Не спеша коснулся губами губ, не закрывая глаз, и отстранился. Брок делал Стива совсем другим, и то, как быстро происходили эти перемены, пугало. Готовность меняться, скорость, с которой Брок вошел в его жизнь, острое желание быть не одному, — все это было странно, быстро, неожиданно для обычно замкнутого Стива. И как же он хотел этих перемен! Наверное, они назрели давно, а Брок просто стал катализатором. Верно вставшей на место шестеренкой, моментально запустившей неповоротливый, чуть заржавевший механизм его мировосприятия. Засыпая на жесткой земле в тесноватом для него спальном мешке, Стив вспоминал вкус соли на губах, ветер, бьющий в лицо, и смех Брока. Плечо почти не болело, завтра их должны были забрать. Завтра они должны были увидеться. *** — Хэй, — произнес Брок, заглядывая к нему в кабинет, и Стива моментально подхватил стремительный поток. Ревность, радость от встречи, жадное желание остаться наедине, дотронуться, вжать в себя, — все это окатило с головы до ног, лишая дара речи на несколько мгновений. — Я не вовремя? — Входи, — кое-как совладав с собой, разрешил Стив и, стоило Броку приблизиться, знакомо, тепло усмехаясь, вжал его в себя, жадно дыша им, ощупывая твердые перекаты мышц, всего Брока, горячего даже сквозь одежду, нетерпеливо рванувшегося навстречу. — Где… — Потом. Далеко. В пустыне. Боже, Брок… — Давай, — Брок первым рванул на нем куртку, мгновенно расправляясь с хитрым магнитным замком, притерся бедрами, да так, что у Стива моментально выдуло из головы все мысли, правильные, важные, но совершенно лишние здесь и сейчас. Они сцепились, и все, на что хватило Стива, — это затонировать окна и заблокировать дверь, благо, для этого достаточно было коснуться ладонью управляющей панели и дать голосовую команду. — Тонировка восемьдесят процентов, — как мог ровно выговорил он, с силой прижимая Брока к себе, целуя вкусную шею. — Блокировка двери. Освещение убавить… на две трети. Звук и запись — в мою личную директорию. Невидимый и неслышимый искин моментально выполнил все требования, и Стив, упав на диван, утянул за собой и Брока. Скажи ему кто еще два-три месяца назад, что он будет творить такое в кабинете в разгар рабочей пятницы — он бы не поверил. Но сейчас, стянув с любовника штаны в аккурат до тяжелых ботинок, он жадно мял его ягодицы, вспоминая их крепость, тяжесть и тот градус безумия, который неизменно накрывал, стоило коснуться между ними нежной, гладкой кожи, услышать знакомый глухой стон и хриплое «еби». Стив неизменно дергался от этой команды — глагол ему не нравился, но в то же время — возбуждался до кровавой мути перед глазами, быстро, аккуратно растягивая нежное нутро, едва не задыхаясь от желания снова взять, бездумно, быстро, дурея от вседозволенности, тугой тесноты любимого тела и хриплых, отчаянных стонов Брока. — Не могу больше, не могу, Брок, сумасшествие… какое-то. Брок, ухватив его за член, ловко раскатал по нему непонятно откуда взявшийся презерватив и направил в себя, с силой насадился, сжимая внутри, и Стив наверняка больно прикусил ему плечо, чтобы не закричать так, что и в коридоре было бы слышно, несмотря на звукоизоляцию. — Ч-черт, — прохрипел Брок. — Сожрешь! — Прости, — дыхание перехватывало, от оглушающего жара, прокатывавшегося под кожей, тряслись руки, и он как мог бережно толкался в него, с восторгом ощущая почти девственную узость его входа. — Господи, как хорошо. Я тебя… жда… Брок повел бедрами, толкнулся навстречу так яростно, так ослепительно-страстно, и зачастил в унисон с заполошно забившимся сердцем, вбирая в себя, впечатывая в обманчиво-податливое нутро, вышибая каждым движением и ревность, и глупые мысли, оставляя только страстное любование и желание присвоить. Стив кончал так остро и сладко, почти воя на одной ноте куда-то между крепкими лопатками, что на мгновение ему показалось, что рванул во все стороны, как взрывная волна, разлетелся на миллиарды атомов и собрался заново. Вокруг Брока. В нем. — Тяжелый, — прохрипел Брок, и Стив, освободившись, перевернул его на спину, жадно провел ладонями от шеи ко все еще возбужденному члену и, вобрав его в рот, безошибочно нашел пальцами простату. Брока выломило в несколько мощных рывков, он дернулся, крича в диванную подушку и растекся, расслабляясь, позволяя Стиву позаботиться о себе. Стив готов был заботиться о нем всю жизнь. — Как скатался? — лениво спросил он, пока Стив стягивал ставший неприятно холодным презерватив, вытирался салфетками и собирал разбросанную одежду. — Нормально. — Это от нормы дыра? — вроде нейтрально заметил Брок, и Стив потер почти заживший шрам от пулевого. — Случайность. — Чего ж не в голову? Прикурив, Брок приподнял бедра, не вставая с дивана, вернул на место штаны с бельем и заложил руки за голову. — Брок. — Окей, за дыру я с МакКинона спрошу. Глаза у него на жопе были, что ли? — При чем тут… — При том, что если уж он насосал себе право прикрывать твой зад, то пусть хоть делает это по-нормальному. — Насосал? — усмехнувшись, спросил Стив, натягивая футболку. — Тогда, мне кажется, логичнее было бы… Брок дурашливо дернул бровями и выпустил в потолок несколько ровных колечек дыма. — Ага, — со странным равнодушием заметил он. — С тобой должны были лететь мы. Но этот ублюдок… не бери в голову. Я ему в следующий раз колено сломаю. — Не надо никому ничего ломать, — нахмурился Стив, отчего-то вспоминая склоки между девчонками кордебалета. — Я и так планирую забрать «Альфу» себе. Если у тебя есть какие-то возражения, лучше сказать мне о них сейчас. Брок почесал волосатый живот, глядя на него сквозь дым, и хмыкнул. — Выражение «насосал повышение» еще никогда не было так близко к правде, ага? — Если увеличение риска при тех же звании и окладе можно считать повышением, то да. — Хреновая из меня соска, — рассмеялся Брок, и Стиву вдруг снова стало с ним легко. — Просто МакКинон еще хуже, — «утешил» его Стив и увернулся от метко брошенной подушки. — Походу, сломанным коленом он не отделается, — с прищуром пообещал Брок, загасив сигариллу в пепельнице. — Придется кастрировать. — А мне Роллинза, — неожиданно даже для самого себя выдал Стив, и Брок дернулся, будто пропустил удар. — При чем тут Джек? — севшим голосом спросил он, и Стив пожалел, что вообще начал этот разговор, свернувший не туда. В конце концов ревность — только его проблема. — При том же, при чем и МакКинон. Ни при чем? Брок смотрел на него снизу вверх, и Стива вдруг продрало холодком от затылка до копчика — вдруг он сейчас просто встанет и уйдет? Ведь что такое случайный секс, пусть и с начальством, против друга, которого знаешь с учебки? — Ни при чем, — медленно повторил Брок. — Ты… ревнуешь, что ли? — осторожно спросил он, будто о чем-то неприличном, боясь ошибиться в своих подозрениях. Стив открыл рот, чтобы как-то это поправить, но закрыл его, боясь испортить все еще больше. — Слушай, детка, — осторожно, так, будто на Стиве был надет пояс шахида, выговорил Брок, поднимаясь с дивана. — Ты в зеркало когда последний раз смотрелся? Стив машинально потер гладко выбритый подбородок, хотя и понимал, что вопрос риторический. Не зная, чем закончится этот разговор, он сложил руки на груди, безо всяких психологов понимая, что это выглядит как попытка защититься, и взглянул прямо на Брока. — Да, ревную. И ничего не могу с этим поделать, хоть и хочу. Брок оказался вдруг нестерпимо близко, снова обжигая собой, своей близостью, взглянул чуть снизу вверх и дернул уголком рта, пока не пытаясь свести все к шутке. — Пока я с тобой, я не буду больше ни с кем. Обещаю. Иначе я просто сдохну от такой нагрузки, — совсем другим тоном прибавил он, снова делая сложные вещи простыми. — Все-таки я уже такая Мата Хари, знаешь ли, повидавшая в жизни. Всякого. Стив против воли рассмеялся и обнял его. На какое-то время ему было достаточно и обещания. *** Брок стал сдержанней. То ли старался не попадаться Стиву на глаза в ситуации, которую, при желании, можно было бы истолковать не в его пользу, то ли и правда перестал распускать руки, но за тот месяц, что они проводили вместе каждый уик-энд и регулярно пересекались в течение недели то у Стива в кабинете, то у Брока в крошечной «тренерской», то вообще (Стива каждый раз мучил нестерпимый стыд, когда он вспоминал об этом) в ненадежно закрытой подсобке среди каких-то чистящих средств… Так вот за этот месяц Брок ни разу не был замечен ни с кем, кроме Роллинза. К Роллинзу и Андерсон Стив в конце концов привык, как Брок привык к неожиданно появляющейся будто ниоткуда Наташе. Наташа не одобряла, но Стив, честно признав для себя сумасшедшую влюбленность, совсем ее не слушал. «Альфу» отдали Капитану Америке почти без скандала. Наверное, Броку что-то говорили по этому поводу (МакКинон, во всяком случае, прохромал, наверное, неделю), но Стив знал, что тот с недоброжелателями справится сам, не хотел вмешиваться и пускать лишние слухи. Тех, что уже гуляли по ЩИТу, вполне хватало. Когда Брок ночевал у себя, Стив подолгу крутился в ставшей вдруг неудобной постели, перебирал в памяти моменты их близости, мучился от возбуждения, как подросток, вспоминая, например, как Брок ласкал его там, внизу, неотрывно глядя в глаза, ловя каждый стон и реакцию, а потом брал так нежно и долго, что Стив кончил, ни разу к себе не прикоснувшись, вымотанный до последнего предела острым удовольствием. С Броком было легко, а без него с каждым днем становилось все невыносимее. Стив неистово, зло ревновал его к каждому столбу, к каждой хорошенькой официантке и разносчику пиццы. С ума сходил, если, бывало, они не виделись по несколько дней, и потом набрасывался на него, как голодный на теплый хлеб — жадно, без особого трепета. Это пугало. Стиву казалось, он вымещает на ни в чем перед ним не провинившемся Броке свой страх разочароваться. Потерять. И вот одним субботним утром Брок появился у него на пороге с небольшой спортивной сумкой на плече. Ответив на поцелуй, прошел в дом, разулся, пристроил на столе полпинтовую кружку с изображением веселого Роджера и поставил перед фактом: — Я остаюсь. Совсем. Если тебе есть что сказать по этому поводу, то… — Стив уже открыл рот, чтобы возразить, потому что сказать, во всяком случае, членораздельно, ему было нечего, но Брок вдруг закончил: — То засунь себе это в задницу, сладкий. Я никуда от тебя не собираюсь. В груди будто развязался тугой узел. Стив ощутил такое всеобъемлющее облегчение, что не заметил, как сел на ближайший стул. Брок усмехнулся, такой красивый в золоте утренних лучей, до боли в сердце близкий, что чудовище, алчно рычавшее внутри каждый раз, как Брок пропадал из виду, вдруг ушло на глубину. До поры свернулось там, пригревшись, разжав острые когти, и Стив улыбнулся в ответ. ______________ * — "There is a tavern in the town", песня, которую поют в баре в фильме «Первый мститель». Да, в том самом, где Баки ТАК смотрит на Стива.