Период спаривания

      Дацин не может контролировать свои перевоплощения в нынешнем состоянии, но большую часть времени старается находиться в человеческом обличье. Линь Цзин снова оборачивается на коллегу, чья футболка задралась, открывая вид на плоский тощий живот. Он ни малейшего понятия, почему Чжао решает проблемы отрицанием. У кота период спаривания — отведи его к кошке, зачем спихивать эту тварь на ни в чём не повинного него, Линь Цзина? — Ты в курсе, что раскрытие живота — очень интимный жест для кошек, а не котов, верно? — уточняет он у Дацина, давно разошедшегося и мурчащего если не на всю округу, то как минимум на весь этаж. От очередного переворота футболка лишь продолжает задираться, заставляя учёного сглатывать новые порции слюны. — А’Цзин, я десятитысячелетний кот, и я знаю, что во мне — от природы, а что — от любви, — мурлычет Дацин, отчего Линь Цзина прошибает мурашками. Давно никто не обращался к нему так. Не то, чтобы фраза кота звучит внятно. — Я хочу, чтобы мне почесали пузико. Пожалуйста, — жалобно тянет заместитель, ударяя своими словами Линь Цзину под дых. Наверное и хорошо, что Дацин не кошка. Каково самкам во время течки, он даже представить себе не может. — Тебе может, не знаю, дамочек вызвать? — уточняет он, на что Дацин возмущенно хмурит брови и складывает руки на груди. — Я не хочу тебя оскорблять или что-то в этом роде, но раз тебя так колбасит, подобное решение звучит логично. — А’Цзин, мне не нужна самка, послушай, — вдыхает котяра, а Линь Цзина от этого обращения ведёт как от наркоты: ему плохо и хорошо одновременно, конечности дрожат. Он утыкается в какую-то очередную головоломку в своём телефоне, чтобы не пялиться на развалившегося на диване заместителя — соблазн разрушить границы слишком велик. Он слышит, как Дацин садится, оправляя футболку. — Мне нужно внимание. И объятья. — Что, прости? — поднимает взгляд от экрана телефона Линь Цзин, недоумевающе смотря на коллегу. Дацин вздыхает, выглядя удивительно трезво, закатывает глаза и раскрывает руки в приглашающем жесте. — Если ты обнимешь меня, и потом никому об этом не разболтаешь, то я тебе объясню, — кот дожидается, пока ошарашенный Линь Цзин подсядет к нему на диван и обвивает руками чужую шею, забираясь к учёному на колени и утыкаясь макушкой в широкую грудь. Линь Цзину ничего не остаётся, кроме как ответить на объятия и ждать увлекательного рассказа о яшоу-котах и их «периоде спаривания». — Начнём с простого — это не «период спаривания» и уж точно не течка, — мурлычет Дацин, потираясь головой об учёного. — Мы, кошки, не просто так редки и находимся на вершине пищевой цепи; мы стерильны. Соответственно ни о каком «спаривании» и речи быть не может — это биологический процесс для размножения, а оно невозможно, — заместитель запускает немного когтистую лапу в закривок Линь Цзина, поглаживая. — Когда мы начинаем чувствовать себя так, это наша природа напоминает о поиске партнёра, да, но не для секса. Для поддержки, — Линь Цзин чувствует себя странно, но после слов об поддержке он начинает поглаживать чужую узкую спину. — Кот не живёт счастливо в одиночестве, нам нужен кто-то вроде истинных. Если бы Чжао хоть раз у меня спросил, я бы сказал ему, что это не «весна», как он выражается.       Дацин вздыхает, убирая ладонь из чужих волос и прижимаясь к Линь Цзину крепче. Кот ещё мурлыкает что-то про важность «души» и «духовных связей» для Яшоу в целом, но это уже совсем невнятно, да и Линь Цзину не до этого. Дацин кладёт голову на чужое плечо, утыкаясь носом учёному в шею; по телу Линь Цзина бегут мурашки, а кот уже сопит, удобно подогнув ноги. Линь Цзин зарывается пальцами в волосы заместителя — мягкие, гладит по спине, ощущая ладонью каждый позвонок.       Каждая тёмная мыслишка, хоть раз закрадывавшаяся в гениальную голову при взгляде на жизнерадостного мужчину, каждая из фантазий, что добирались до него в душе, глубокой ночью, под одеялом, с рукой на члене; каждая пресловутая бабочка в животе, чьё существование, казалось бы, было им лично опровергнуто, вновь ударяют по сознанию учёного, обостряя все ощущения до максимума. Каждый выдох Дацина проносится от шеи до крестца и макушки, отдаваясь сильным пульсом, чувствующимся даже в ушах. Любое движение чужой спины или поясницы стягивает узел возбуждения ещё сильней, превращая мягкие поглаживания по спине в нервные дёрганья ладонью. Линь Цзин правда не имеет понятия, сколько времени проходит, но когда Дацин просыпается, всё такой же удивительно трезвый и расслабленный, то хозяин квартиры уже на грани. — А’Цзин? — мурлыкает проснувшийся заместитель, ведя носом вдоль ворота футболки человека, вдыхая запах пота, смешанный с одеколоном и возбуждением. Линь Цзину приходит в голову, что сейчас кот, вероятно, унюхает все его эмоции и атмосфера будет разрушена. Но то ли Дацин ещё спит, то ли не то чтобы против, так что он остаётся на прежнем месте. — А’Цзин, тебе удобно? — Линь Цзин сглатывает вязкую слюну и кивает. Дацин двигает руками, опираясь локтями на чужие плечи и выпрямляет спину, оказываясь лицом к лицу с учёным, медленно теряющим остатки разума. — А’Цзин, ты в порядке, я тебе ничего не отлежал? — он облизывает губы и, как в пресловутых порнушных романах, это предел, за которым Линь Цзин уже абсолютно не может себя контролировать.       Он сдавливает узкую поясницу, притягивая заместителя ближе, тело к телу, наклоняя голову и приникая к блестящим от слюны губам Дацина. Костлявые ладони мгновенно ложатся ему на макушку так, что даже если бы Линь Цзин захотел, ему бы не дали отодвинуться. Только сейчас он замечает, что через футболку яшоу чувствуются затвердевшие, и явно не от холода, соски. Толика самообладания, возможно ещё заставившая бы его остановиться, поглощается мурчанием, вырывающимся из горла Дацина; он чувствует вибрацию чужой челюсти. Они стукаются зубами, цепляют ими губы, отчего происходящее приобретает металлический привкус, но похоже ни одного из них это не волнует, Линь Цзина по-крайней мере точно. Дацин пытается сжать его волосы в кулаках, но сейчас уже отчетливо выделяющееся из-под джинсового комбинезона возбуждение ослабляет руки, так что у него получается лишь царапать человеческими ногтями голову учёного, не контролируя рвущееся изнутри довольное мурчание и отвечать на поцелуй.       Линь Цзин передвигает руку выше, сзади обхватывая шею и основание черепа, удерживая, пока он углубляет поцелуй, ведя языком по верхнему ряду зубов, цепляясь за острые клычки, но не важно, как и привкус жареной рыбки и то, что порез потом будет сильно, действительно сильно болеть. Важен звук, рвущийся из горла Дацина, когда их языки сталкиваются. Он во многом поглощается им, но то, что доносится до чутких ушей, заставляет кровь только сильнее бурлить в венах.       Возмущенный вздох, когда Линь Цзин отстраняется, потому что кислород катастрофически заканчивается, сопровождается пальцами, ухватившимися за футболку, лишь бы не терять физического контакта. Ни одна из тёмных мыслишек и фантазий не смогла бы выглядеть так сногсшибательно, как реальность, сидящая у него на коленях, жадно глотающая воздух, осматривающая его помутнённым взглядом, абсолютно потерявшим узость зрачков, которые сейчас расширены едва ли не на всю радужку. С реальностью, чьи губы красны от грубости происходящего, с уголка которых стекает капелька крови из действительно серьёзного укуса, вот только непонятно, чья; с реальностью, нетерпеливо потирающейся о его бёдра собственными. Он с трудом сипит: «Мы всё ещё можем остановиться».       Дацин приподнимается на коленях, наклоняясь ближе и прижимая свой лоб ко лбу Линь Цзина, горячо выдыхая: «А похоже, что я хочу, А’Цзин?» Линю больше и не нужно. Он слизывает кровь с уголка чужого рта, прижимаясь в новом поцелуе. Дацин теперь отвечает, по-настоящему отвечает, наваливаясь всем телом, прижимаясь; Линь Цзин чувствует чужой стояк и сам течёт от этого, спуская ладонь на задницу, сжимая; яшоу прогибается, будто специально открывая шею под растерзание, чем учёный не брезгует воспользоваться, влажно целуя партнёра в нижнюю челюсть, спускаясь ниже по мышцам, от чего заместитель только шумно дышит, по дорожкам слюны проходится слабый ветерок из окна, не охлаждая, а только заводя сильнее. Когда он кусает, до крови, в зверином желании пометить, Дацин вскрикивает, хныкая от последующих нежных прикосновений к месту укуса. Линь Цзин спускает идиотские джинсовые лямки, стягивая абсолютно ненужную футболку с тонкого торса, спускаясь поцелуями дальше. Дацин тяжело дышит от каждого прикосновения, царапает широкую спину и, если приглядеться, смотрит неверяще. Линю и самому не верится: он собирается отыметь десятитысячелетнего кота, который может прикончить его одной лапой, если пожелает, о котором он фантазировал два грёбанных года.       На диване места не хватает, когда он решает поменять положение в пространстве, но Дацин быстро находится, обвивая ногами торс нависающего над ним мужчины, чтобы освободить место для чужих ног. Дацин нервно дёргает его футболку вверх и Линь Цзин покорно подчиняется, стягивая её с себя. Кот в ответ оставляет укус на ключице, держась за его плечи. Он лыбится и тянет: «А’Цзин», — да с таким придыханием, что у Линь Цзина всё внутри поднимается. Учёный хватает тонкие запястья, прижимая их к дивану и наклоняется к уху Дацина, прикусывая кончик и бормоча: «Ты сводишь меня с ума», — заместитель тянется за поцелуем, но Линь отворачивается и возвращается к уху. «Уже два года как сводишь, неужели думаешь, что так быстро отделаешься?» — он собирается довести наглого яшоу до исступления, пока тот не сможет лишь жаждать разрядки и бормотать его имя. «То, как ты прогибаешься, особенно если подо мной, заставляло меня кончать едва начав,» — шепчет он, пока Дацин продолжает скулить. Линь оставляет несколько поцелуев вокруг уха, отчего кота прогибает. «Однажды я думал о том, как буду долго-долго трахать тебя языком, пока ты не начнёшь сжиматься и выкрикивать моё имя, прося наконец войти,» — ещё несколько поцелуев рассыпаются по боковой стороне шеи и нижней челюсти. Дацин прогибается в спине, дёргает бёдрами, ища соприкосновения, стонет, ещё не слишком громко, но вслух, его голос обрывается на середине. «Мы могли бы попробовать что-нибудь экстремальное. Я думал о рабочем дне с вибратором в твоей дырочке, чтобы к вечеру ты на коленях приполз, возбужденный, трясущийся, и я бы трахнул тебя на исследовательском столе, и кто-нибудь из призраков услышал твои стоны, не уверенные, показалось ли им,» — Дацин шумно глотает воздух, пытается поймать его губы, хнычет «А’Цзин», заводя Линя ещё больше и уж точно не помогая себе. Он ёрзает на диване, громко стонет, когда Линь Цзин ведёт языком по ушной раковине. «Был один раз, когда я спустил, представив тебя придавленым к стенке душевой кабинки с оттопыреной попкой, готового, дрожащего, ждущего только меня,» — Дацина натурально трясёт, как и самого Линь Цзина, возбуждение ослабляет руки, но он спускается к кромке джинсов, ведя языком по тонкому разгорячённому телу, ныряя в аккуратный пупок, обводя выделяющиеся рёбра и всасывая сосок.       Линь Цзин отпускает чужие запястья и Дацин тут же хватается за его плечи, притягивая к себе и увлекая в поцелуй. Он чувственней тех, что начинал Линь, может, заместитель хочет что-то им донести, но он не понимает. Дацин отрывается от его губ и тянет «А’Цзин» карамельным голосом. От одного этого звука он уже готов спустить; так что он переворачивает Дацина на живот, прижимаясь своим возбуждением к чужой заднице, чтобы этот гадёныш прочувствовал, что он с ним вытворяет. Тот трётся об его возбужденный член, и даже через одежду это ощущается восхитительно. Линь Цзин проводит языком вдоль выделяющихся позвонков на тонкой спине, кусая плечо партнёра и выдыхая: «Я проснулся весь в сперме, потому что думал о том, с какими пошлыми звуками и стонами ты будешь скакать, как твоё лицо перекосит, когда я схвачу тебя за бёдра и начну самостоятельно вколачиваться, если мы попробуем позу наездника,» — Дацин широко распахивает глаза, протяжно стонет, но кончает, громко вскрикивая, только когда Линь Цзин несколько раз толкается бёдрами в его упругий зад, обтянутый джинсой, имитируя настоящие фрикции и впиваясь зубами в загривок.       Дацин настаивает, что так будет удобнее, поэтому в итоге он лежит на диване, а кошак — на нём. Дацин удовлетворённо мурчит, по-кошачьи потираясь головой о широкую грудь. — А ты оказался тем ещё изобретательным засранцем, — вздыхает заместитель, пока Линь Цзин выводит руну на его лопатке. — Ну, твоя реакция стоит этой изобретательности, — учёный припечатывает законченую руну раскрытой ладонью. Дацин краснеет и прячет смущённую мордочку, больно щипая Линь Цзина за руку. — Ты бы слышал себя, А’Цзин, — тихо отвечает кот ему в рёбра. Линь непонимающе на него смотрит. — Ты мог бы объяснять тригонометрические функции, и я бы всё равно кончил от звука твоего голоса.       У Линь Цзина опять голова идёт кругом. Он ни за что в жизни не позволит кому-нибудь другому услышать эти слова от своего, сейчас он это отчетливо осознаёт, своего Дацина. Тот сжимает его грудную клетку сильнее, отводя голову в сторону. — Это ведь не только секс? — Линь Цзину смешно до коликов, его кроет этой нежностью. Десятитысячелетний кот, который переживает, что его используют. Дацин хмурит брови, поднимая на него взгляд. — Конечно нет, — он подтягивает партнёра ближе к себе, улыбаясь и пропуская пряди тёмных волос сквозь пальцы. Дацин всё ещё выглядит надутым, так что учёный продолжает. — Моё сердце болезненно сжимается каждый раз, когда шеф приносит тебя без сознания с очередного дела, — кот смягчается и куда доверчивей ластится к руке, позволяя почесать за ухом. — Да и к тому же для яшоу очень важна духовная связь, верно? Я бы не посмел так воспользоваться тобой.       Дацин клюет его носом в кадык, мурлыкая, и шепча негромкое «Спасибо», а Линь Цзин только и может думать о том, как же ему повезло. — Кстати, а где твои бубенчики? — замечает учёный, ведя пальцами вдоль линии роста волос. — С ними можно столько всего придумать, а если они ещё и будут звенеть при каждом толчке., — дразнит Линь, пока Дацин не вскидывает голову и не прикрывает его рот рукой. А лучше бы губами. — Юнлань забрал, сказал мешать будут, — Цзин думает, что когда-нибудь он всё-таки сможет обхитрить шефа, но точно не в ближайшее время. — Пообещал вернуть, когда пройдёт «весна». Если он их потеряет, я его убью. — Все знают, как ты ими дорожишь, он не идиот.       Линь Цзин лезет в карман джинсов, удивляясь, что телефон цел, и печатает Чжао короткое «Спасибо, видимо». Шеф отвечает тут же, подмигивающим смайликом и наставительным «Не забывайте про защиту». Учёный позволяет себе приподнять уголки губ, прежде чем вернуть всё своё внимание Дацину, тянущемуся за новым поцелуем.