Безобразное я из зеркала

В последнее время недосып Артура начал приносить в реальность и редкие моменты сновидений что-то совсем неясное. Вернее сказать, у Керкленда уже давно во время бодрствования краешек глаза цеплялся за темные тени, созданные его собственным разумом из-за совокупности всего, что сваливалось на него всю жизнь. И кошмары с сонными параличами периодически давали дополнительное напряжение. Но, тем не менее, ничто не вызывало той неясности, что появилась со слишком уж явной галлюцинацией. Хотя Артура было достаточно просто вывести из себя, но все же ничто не зажигало в нем той бурной ненависти и желчи, как собственная физиономия. Поэтому в его маленькой квартире не висели фотографии с родственниками или друзьями. И зеркал тоже не было, за исключением, только в ванной, как он сам себе внушал «для необходимых бытовых нужд». Он не любил смотреть на свое отражение, но с недавнего времени, начал замечать, будто что-то за зеркальной гладью происходило не так. Отражение будто стало ненамного, но меньше, движения будто были более медленными и потерянными. И руки, они будто были израненными, покрытые красными полосами, не успевшими еще превратиться в шрамы, как сейчас. А вместо кошмаров Керкленд начал видеть еще одного себя, но более молодого, себя четырнадцатилетнего. И, он не сразу почувствовал эту разницу. Может быть, если бы они продолжали и дальше молча сверлить друг друга взглядом, выискивая различая, они бы эту разницу в возрасте и не признали. Потому что Артур мало поменялся за десять лет, внешне уж точно. Парень ненавидел эти сны. Даже во сне, в чертовом выплеске информации, который должен приносить столь желанный покой он видел свой огромный объект раздражения. Эти дурацкие лохматые, будто солома, волосы. Эти огромные брови. Эту блеклую серо-черную одежду. Весь этот образ как будто кричал ему о своей скучности, о своей несостоятельности. И о том, что ничего с годами не изменилось. Все так же было отвратительным до тошноты. Но все же между ними было различие. У молодого себя в глазах Артур видел то, чего уже не было у его настоящего во взгляде. Этот болотно-изумрудный цвет, он уже был блеклым, но какая-то искорка еще отчаянно в их глубине горела. Что это было? Что эта за особенность, надежда, вера, которую он так благополучно проебал спустя десять лет? И почему сейчас он не может смириться с этим? Почему наплевал на свои принципы и желания и теперь всматривается в глубину своих и одновременно не своих глаз? Но собственное отражение все еще до ужаса бесило, до дрожи раздражало и так до боли напоминало ему о тех временах. - Я ненавижу тебя, – твердо говорил Керкленд зеркальной глади. Парень уже отвернулся, хотел наконец уйти от настолько очерствевшей картины собственного вида, которая не оставляла его нигде. - Я думаю… я не знаю. – Артур никак не ожидал ответа и его получение заставило замереть на месте в немом шоке и неспособности даже вздохнуть. Может он опять начал разговаривать с самим собой? Но этот голос не был похож на его обычный. Похож, но это не был совсем он. – Вернее, да, я ненавижу себя, но я все равно не могу найти ни одной причины. Это так жалко, наверное. Повернуться назад к зеркалу почему-то было страшно, но не потому, что эти слова говорил не он, а потому, что они были слишком похожи на те, что он сам бросал в пустоту в прошлом, отчаянно желая разобраться с роем мыслей и чувств, что крутились в голове. Артур помнил их, потому что помнил и то, что должно произойти совсем скоро, после именно этого монолога. - Это ведь все в моей голове? Я просто слишком странный. – Голос за спиной непроизвольно становился все более отчаянным. Керкленд будто заново ощутил все жжение внутри головы от которого хотелось рыдать. – Такой ноющий отброс ничего не стоит. Я просто не достоин этой дружбы с Альфредом. В горле встал ком от слишком знакомого имени, ненавистного так же, как и собственное, хотя Артур до сих пор не знает, был ли Альфред вовлечен в весь этот цирк, как простая пешка или был одним из организаторов? От него можно было ожидать чего угодно. Тот ублюдок был мелким манипулятором. И ведь потом мог выставить любое событие в свою пользу. Слишком обидчивый и имеющий почти свою собственную недо-банду в школе. И Артур считал его своим единственным другом потому, что с ним больше не было никого другого. Керкленд вспомнил и ту надежду, чего он ждал тогда, стоя в напряженной тишине с самим с собой. Он тогда ждал того же голоса внутри него, чтоб кто-то еще раз сказал, что ненавидит его. Чтоб его собственные мысли снова сказали ему то, что он считал правдой. Артур ненавидел себя. Свою никчемность и слабость. И, конечно же, неспособность признать правду. Интересно, если он сейчас прошепчет в эту пустоту и голосу за спиной все то же – «я ненавижу тебя», все будет так же? Альфред так же скажет ему после занятий подойти к кладовке. В которую его потом затащит шайка хулиганов вместе с еще одним парнем из его класса, чтобы избить? Те опять зайдут слишком далеко и попытаются повесить того парня за «слишком женственный вид»? Оставят Артура ненадолго, а у того даже не хватит сил подняться, закричать или заплакать и в голове появятся уже сформированные причины ненависти к себе? Они забудут о Керкленде, потому что перестараются с тем парнем и в итоге просто убьют его? Этим парнем опять окажется Франциск и случай связанный с ним просто посчитают несчастным из-за того, что у одного из хулиганов будет влиятельный папочка? Артур снова не найдет в себе силы признаться хоть кому-нибудь из учителей во всем произошедшем? Попытается убить себя, когда ненависть и вина за то, что он мог все исправить, станет слишком непосильной? И после выхода из психушки будет жить на никчемное пособие и деньги родителей, которые будут принимать его просто за неуравновешенного? Все будет так же? Или у его брошенных слов в пустоту будет какая-то сила над решением отражения? - Ненавижу тебя, потому что ты такой же ебаный трус и неженка. – Кажется, по его лицу стекали соленые и жгучие дорожки, а руки сжались в кулаках. Он хотел замолчать, потому что знал, к чему может привести его выплеск желчи. Но не мог, не хотел. Не хотел остаться недосказанным даже перед галлюцинацией собственного отражения, хотя бы здесь. – Потому что не можешь говорить с людьми так же, как и с собой. Говори. Начни, блять, говорить и действовать. Может быть, тогда ты будешь чем-то большим, чем такое убожество. – Плитка ванной под ногами Артура начала плыть, он, будто чувствовал это. Но ведь он снова рыдает. Рыдает и не может остановиться, поэтому все и плывет от слез. Несомненно, от слез. Но Керкленду хотелось кричать больше, уже не про больное прошлое, а про жалкое настоящее. Уже точно, самому себе. – Что, счастлив? Счастлив до чего дошел? Нет, ты остался на том же месте, потому что страшно! Ты счастлив?! Счастлив?! Сзади послышался грохот и треск, будто кто-то ударил по зеркалу. Артур инстинктивно повернулся, не в силах теперь отвести взгляда от отражения себя в разбитых кусках. - Я не знаю. - Прошептал парень по ту сторону, убирая руку с разбитого зеркала. Теперь на ладони появились новые красные полосы, из которых кровь не спеша вытекала, с оглушительным для Артура звуком падая на пол с той стороны. Искра в глазах его другого будто стала ярче, несмотря на невероятно обессилевший голос и дрожащие губы. – Поэтому и буду жить дальше, пока не пойму. Керкленд почувствовал действительно, что пол под ним рассыпается, раскалывается на песчинки. Он сам распадался на песчинки. Но не его четырнадцатилетнее я. Тот отвернулся от разбитого зеркала, будто в полу-трансе слабо шагал к двери. - Пока не умру… - Прошептал тот, закрывая за собой дверь. Артур остался один, с каждой секундой уже не просто рассыпаясь, а исчезая. Это не было сном, не было галлюцинацией. Керкленд исчезал, умирал вместе со своей больной судьбой. Это он безобразное отражение уже несуществующего будущего. Печаль несчастных десяти лет. И раз он исчезает – значит у Артура Керкленда теперь более счастливая судьба, а он просто бывшая вероятность. Но неужели тот четырнадцатилетний паренек не повстречает того доктора из больницы? Того, который по крупицам собирает из несговорчивого и раздражительного парня информацию, так отчаянно желая помочь даже спустя столько лет, зная, что это скорее всего бесполезно? Неужели это тоже лишь безобразное из зеркала? Неужели это светлое пятно - ужасно и не заслуживает права на существование? У Артура Керкленда появилось более светлое будущее, от которого не будет совсем ничего от того, что имел уже ненастоящий клон, простой остаток общего. Пока крупицы его совсем не исчезли, разве он не должен радоваться за себя? Нет, потому что себя он и ненавидит больше всего, не смотря ни на что.