Личное

Вечерняя тренировка давно закончилась и теперь за окном барабанит снег вперемешку с дождем. Алёна печатает сообщения Даше Павлюченко о том, как круто они прокатали с Деном, параллельно доедая ужин. В телепрограмме красуется пафосное «Горячий лед», девушка усмехается и закатывает глаза. Лишь неприятное, гнетущее чувство неизбежного заставляет улыбку сползти — все всё понимают. Эта фраза вообще была гимном Хрустального. Вслух никогда не озвучивалось ничего ни про оценки в особом ключе, ни про разницу в судействе разных фигуристов, но все всё понимали. Понимала это Алёна, когда на свой страх и риск перешла в Ангелы, хоть потом и была удивлена собственными оценками. Понимала, когда возвращалась к Этери Георгиевне и когда Саша вернулась к ней же. Смотреть соревнования по телевизору с характерным ему отставанием — тот еще мазохизм, но Алёне как-то плевать. На Майе она уходит на кухню поставить чайник. Нечаянно задерживаясь, возвращается лишь когда Хромых уже сидит в Kiss and Cry. Блюз, и так регулярно звучащий на тренировках, начал откровенно бесить Алёну, так что его можно и пропустить. Хочется быть как Лиза Туктамышева. Просто любить лёд больше, чем радости свободной жизни, любить больше, чем всё остальное. Чтобы зал вставал на каждом твоем прокате, заряжая своей энергией до кончиков пальцев и выбросов адреналина, которые останутся с тобой до следующих соревнований. Овации не стихают и никого так не приветствует зал сегодня, как Шальную Императрицу, которая с поистине королевской грацией общается со зрителями. Камила в стартовой позе. Смотря на неё, Косторная вспоминает себя два года назад на NHK Trophy. Там, где она сама впервые установила рекорд. Музыка разносится там, в Сочи, за сотни километров от Москвы, но Алёна чувствует комок в горле. С детства Косторная уяснила, что плохо желать другим падений. Лучше вообще не думать. Лучше сосредоточиться на себе, на своей программе, закрывшись от внешнего мира этой красивой маской с легким налетом высокомерия. Большую часть жизни работала безотказно выстроенная система. Только вот чуть стерся на маске лоск — нет больше уверенности в себе, система сломана. А на её обломках сухие цифры, которые вот-вот перестанут быть чем-то значимым для мира, оставшись лишь заметкой на её странице в Википедии. Сознание сжимает в тиски страх остаться там — где-то далеко в истории. Остаться в прошлом. Алёна жмурит до боли глаза, отгоняя мысль, что страх уже сбылся, что все случилось. Нет уж, дудки, она ведь еще поборется? Триксель. Чистый. Косторная сжимает правый кулак, другой рукой убавляет звук до нуля — не может больше слышать эту чертову музыку и рассыпающихся в комплиментах Гришина с Ягудиным. Первая мысль — разбить к чертям пульт об стену блеснула молнией, но столь же быстро угасла, оставляя лишь секундную слепоту в глазах и неистово бьющееся по ощущениям где-то в горле сердце. Тридцать пять сотых. Крохи между ангелом, упорхнувшим в небытие и новым мировым лидером. Ногти впиваются в нежную кожу и оставляют красные отметины, костяшки белеют, Алена нервно закусывает губу, выключает телевизор, надеясь, что не раздавила несчастный пульт. Отчего-то глаза сухие, а не вырвавшийся на волю крик в груди заглох. Девушка открывает переписку с Сашей, остановившись на октябре.       «Видела?» Без уточнений, без всего. Все всё понимают. Как и всегда.       «От этого никуда не уйти»       «Жаль»       «Мне тоже» Трусова как-то раз сказала, что любит математику. У Сашеньки за это межсезонье обрелись новое тело молодой девушки, цвет волос огненно-рыжий да новая душа, наспех зашитая нитками не в цвет в начале мая со словами «всё для олимпиады». Алёне кажется, что с такой арифметикой как сегодня, как тогда, десятого октября, напрашивается смена приоритетов в выборе любимого предмета. Ответила дорвавшаяся до телефона Даша. Тоже пишет, что ей жаль. Алёна намеренно отводит тему в сторону, обсуждая платья, погоду в Сочи, новые кроссовки от рибук и шлёт кучу приветов Денису — всё, что угодно, кроме долбанных баллов. Пишет Аня. Говорит, что может это и неправильно. Щербакова ещё вчера на тренировке наверняка заметила нервозность одногруппницы. Она-то всё понимает. Алёна бы в другой раз подняла взгляд к потолку от, до тошноты правильной порой, Ани, да не хочется уже. Вдруг ни с того ни с сего она открывает покрытую слоем пыли беседу с Аней и Сашей, которую сама когда-то создала. Бездумно листает старую переписку, перечитывая забытые шутки, общие фото. Будь сейчас рядом кто-нибудь из них, Алёна бы сказала, что раньше было лучше, изображая уморённую жизнью женщину с тяжелым характером и тремя бывшими мужьями. Аня бы коротко хихикнула, а Саша пихнула в плечо, пряча улыбку. Сейчас настроения шутить нет от слова совсем.       «Мне страшно» Саша долго-долго печатает. Останавливается, потом продолжает. Опять недолгое молчание. В диалог прилетают два плюса. Все уже давно всё понимают.