Не верь глазам своим

— Когда на клетке с жирафом увидишь надпись "варан", не верь глазам своим, — прочитал вслух Федор и фыркнул. Мерная лента обвила хрупкое, почти прозрачное запястье, словно змея-медянка. Шибусава записал в памяти еще одно число, вновь отмечая, что оно меньше, нежели он предполагал. Худоба Федора выглядела нездоровой, но завораживающей. — Предпочтения по цветовой гамме? — Можешь сделать белым все, кроме обуви, — отозвался Федор спокойно. Еле заметное веселье в его голосе, очевидно, тоже относилось к какой-то странной ассоциации. Голова Федора чем-то походила на старую кладовку, забитую в равной степени хламом и полезными вещами: из нее нельзя было достать только один предмет, за ним сразу вываливались еще парочка близлежащих. Шибусава опустился на колени. Лодыжка приятно уместилась в его руке, и он немного растер ее, разгоняя кровь и согревая, получив в награду неясный довольный звук. Надавил на косточку ногтем, провел линию, наблюдая за быстро исчезающей красной полосой, и лишь потом обвязал ее лентой, вновь запоминая необходимые параметры. Чуть зеленоватый череп пялился на него черными провалами глазниц. Череп принес Федор. Попросил сохранить у себя, в замке посреди тумана, в месте, куда он все время возращался без видимой выгоды. Видимо, ценил этот след человеческой жизни выше остальных своих вещей, которые регулярно оставались в хранилищах тюрем Европы и Азии. И сейчас держал его так бережно, что Шибусава почувствовал укол любопытства: о ком этот дьявол, видящий все людские пороки, мог печься настолько сильно? Возлюбленная, сестра, мать, один из безликих последователей, что не смог выдержать тяжести пути, выбранного Федором? Гадать было бесполезно. Шибусава не дрогнул, когда его больновато потянули за длинную прядь, в приступе неожиданной ребячливости пытаясь заплести косичку, и все же спросил: — Кем он был? Федор прикусил губу, будто задумавшись над ответом. Тонкие пальцы продолжали лениво гладить лакированную поверхность. Как обычные люди гладят прикорнувшего на коленях домашнего зверька. — Другом, — наконец ответил он и усмехнулся. Шибусава выпутал из своих волос чужую ладонь, но не отпустил ее, продолжил держать в своей — и поднял на него взгляд. — Меня ты тоже называешь другом, — усмешка стала шире: незаданный вопрос Федору явно понравился. Ему нравилось многое в замке Шибусавы — от яблок и отравленных ножей до витражей, в которых виделись лица фальшивых святых. Оттого Шибусава ждал ответа с отголоском того самого чувства, с которым покупают лотерейный билет в магазине — и какую-нибудь мелкую сладость в придачу. — Да, — пообещал Федор, и что-то в его голосе было торжественное, темное, не злое, но тягучее, как нуга. — Когда Шибусава Тацухико покинет мир живых, Федор Достоевский возьмет его череп и будет холить и лелеять его, пока не вернет владельцу. Подразумевалось ли под его фразой то, что он собирался застать на земле раскаты трубы, что подняли бы мертвых из могил, или может даже самому прижаться губами к раскаленному муншдуку, или же это была очередная метафора, — Шибусаве не хотелось угадывать. Пусть Федор играет словами, пусть смеется над спектаклем, которому сам стал режисером и сценаристом. Шибусава не верил глазам своим — но красивые вещи оставались красивыми, насколько бы далеки от правды они не были. Кожа под его пальцами казалась сухой и ломкой, будто бумажной, готовой прорваться от выступающей кости. Шибусава погладил запястье, запоминая ощущение, а затем перевернул ладонь тыльной стороной вверх. Алый кристалл, намертво впаянный в плоть, блеснул ярко и насмешливо — как глаза Федора, когда тот был особенно доволен очередной шуткой. Шибусава поднялся с колен, отряхнул брюки, сделал шаг назад — и Федор, и способность его наблюдали за ним с одинаковым выражением лица, практически неотличимые друг от друга. Когда-то Шибусава стал свидетелем того, как они двигаются синхронно, договаривая друг за другом предложения, и не было никакой разницы, на кого смотреть, с кем разговаривать, кем любоваться. Не было никакой разницы, с кого снимать мерки для костюма, но Шибусава отчего-то нахмурился, вытягивая из серого клубка собственных эмоций тонкую нить неуместного раздражения. — Тебе не понравилось? — смешок отразился эхом от стен, и Шибусава не уловил, кто из них задал вопрос. Стул едва слышно скрипнул, когда он сел, оперевшись на стол локтями. Федор Достоевский среди всех одаренных был исключением, одним шансом на миллиард, красной семеркой в тот миг, когда ты ставил все, что имел, на любое черное число. Шибусава не до конца понимал, что в этом такого особенного, но пока не хотел разгадывать эту тайну. Федор — прекрасная совокупность нелепых ассоциаций, тысячи гениальных планов, больной и недостаточно тщательно скрываемой нелюбви к прикосновениям других людей — и Шибусава не собирался скрывать собственную алчность. — Я хочу в свою коллекцию не ее, а тебя. Федор рассмеялся снова, громче, запрокинув голову. Его смех напоминал игру света на драгоценном камне, и Шибусава на мгновение пожалел, что не может остановить время, заспиртовать этот момент в банке и спрятать к себе на полку, но Федор успокоился так же быстро, как и развеселился, и убрал с лица мешающую ему челку, не прекращая улыбаться. — Тогда добавь в комплект перчатки, — прошептал он, чуть наклонившись к Шибусаве — так осторожно, чтобы даже случайно не коснуться щекой дрожащих от сквозняка белых прядей. Это тоже было обещание — сегодня Федор оказался на них необычайно щедр. Неизвестно, собирался ли он выполнить хоть одно, но это уже не имело значения. Шибусава был готов сыграть по его правилам — просто потому что Федор единственный осмеливался устанавливать правила в этом неимоверно, неимоверно, неимоверно скучном мире. Его способность подошла сзади, босая и без плаща, легко провела по волосам — с той же самой нежностью, с которой Федор гладил череп своего друга, — и Шибусава не стал сбрасывать ее руку.