Викторианская рапсодия

За 10 лет до описываемых событий… Великобритания, Фоксворт-Холл -Эйми Хелена Мария Фоксворт! — от страшного, злющего старческого голоса к горлу подступил комок слез. Испуганная рыжеволосая девочка белкой взлетела по веткам густой, старой яблони, росшей в саду, окружавшем родовое имение Фоксвортов. Нянька, недавно приведенная в дом отцом, достопочтенным лордом Чарльзом Теодором Фоксвортом, пугала малышку и за каждую провинность (даже невинную, вроде съеденного до обеда яблока), наказывала строго и изощренно. — Я ведь найду тебя — я всегда находила! -Старая ведьма! — на смену испугу пришла удушающая злость, затопившая с головой. Девочка удобнее устроилась на ветке и сжала кулачки, вперив ненавидящий взгляд в свою мучительницу, уже показавшуюся на дорожке, ведущей в глубину старого сада. — Чтоб ты сдохла! Я тебя ненавижу!!! Горячечный шепот и вмиг пересохшее горло, когда на последнем звуке, вырвавшемся из детского ротика, в воздухе рассыпался с мелодичным звоном целый сноп ярко-синих искр. Взяться которым было абсолютно неоткуда. Но гром не грянул и с неба не посыпались дохлые птицы, что заставило девочку глубоко вздохнуть и вскоре осознать, что она согрешила — пожелала смерти другому живому существу. Искренне, ненавидяще и от души. Кем бы не была старая Розалия, как бы она не испытывала терпение бедной Эми, как бы не ненавидела ее сама — пастор Джексон, приходящий на каждый воскресный обед в гости к Хелен, матери Эми, учил ее прощать. «Прости им, ибо не ведают, что творят!» И тут же на ум пришла еще одна фраза из Библии, согревшая душу девочки живительным теплом и успокоившая остатки возмущения в ее сердце. «Один раскаявшийся грешник милее Господу более сотни праведников!» Старая Розалия была грешницей, злой, жестокой и беспощадной. Она прижила сына во грехе с пастором своей деревни и была изгнана, благодаря случайно узнавшей об их связи жене пастора (и вернувшей сбившегося с пути праведного мужа на путь истинный). Она травила своих детей, появлявшихся на свет от случайных матросов и простых нищих работяг, которым оказывала некие услуги. Она лгала, обманывала и крала — пока не попала в дом призрения, находившийся под патронажем и высоким покровительством лорда Фоксворта. И пока он не доверил ей свое самое бесценное сокровище — единственную дочь Эйми, или Эми, как называли ее все в кругу семьи. -Дочь моя, подавай пример своим достойным поведением, и рано или поздно, но даже плебей избавится от дурных манер, имея перед глазами достойный образец для воспитания благородного духа, — говорил он, ласково целуя дочь в макушку и сажая ее к себе на колени. — Моя храбрая девочка — я верю в тебя и твои душевные силы, которых хватит и для того, чтобы одолеть дьявола побольше нашей старой Розалии. -Она сама будто дьявол, вырвавшийся из преисподней, — иногда еле слышно шептала девочка, уткнувшись носом в пахнущий бренди и дорогими сигарами отцовский жилет. Она не могла объяснить это чувство, но, когда она смотрела на старуху, занимавшуюся чем-то в отведенном ей углу детской спальни, ей чудились в глазах Розалии не отсветы свечи, а отблески адских костров и самых глубоких доменных печей, подготовленных владыкой ада для самых отъявленных грешников. В такие ночи девочка долго не могла уснуть и прислушивалась к каждому скрипу и каждому шороху. Иногда ей чудился цокот маленьких, тонких острых копыт. А однажды она услышала негромкий детский плач, испуганно вскочила в своей постели — но никого не увидела. Лишь занавеска качалась на едва слышном ветру, залетая в распахнутое настежь окно… На этот раз Эми не упрямилась долго. Она со вздохом спустилась с дерева, отметила, что ей удалось не зацепить свое любимое платьице за коварно торчавшие сучки — и сама вышла на встречу Розалии, чинная, скромная и благородная. -Я спала под деревом в саду, — спокойно и ровно сказала девочка, глядя старой карге прямо в глаза. Но та лишь расхохоталась своим отвратительным булькающим смехом, из-за чего капельки слюны из ее огромного тонкогубого рта разлетелись мелким дождиком — и пара из них даже попала на платьице брезгливо попятившейся Эми. -Ты врешь, о, как сладко ты брешешь, маленькая, лживая, испорченная сучка! — прошипела Розалия, больно хватая девочку за тонкое запястье и подтаскивая к себе. — Наверняка в твой садик лазил мальчишка — из того огромного дома на холме, обычный мальчишка, сын этих проклятых нуворишей, которых так не уважает твой достопочтенный папенька! И что же вы с ним там делали, а? Не придется ли старой Розалии избавлять тебя от плода такого греха, а?! С каждым словом старуха все больше повышала голос, а у почти простившей ее Эми глаза наливались чернильной темнотой, растворившей в себе яркую кристальную голубизну глаз. -Хочу, чтобы ты сдохла, чтобы наконец отсох твой поганый, грязный язык! — вырвав руку у старухи, крикнула она. И здесь произошло то, что она никогда потом не рассказывала — даже на исповеди. Старуха неожиданно побелела, слившись цветом лица с недавно побеленной стеной беседки, которая виднелась за ее спиной. Глаза ее страшно выпучились, а странно распухший язык вывалился наружу, будто уже не мог умещаться во рту. Слюна обильно капала с него на старый фартук. Эми стояла, оцепенев, в ужасе наблюдая за разворачивающейся перед ней картиной. Старуха неуклюже завалилась на бок, вытянув левую руку в сторону девочки, но не произнесла ни слова. Лишь пара ужасающих стонов вырвались из ее груди — и ее дух покинул грешное тело. Это Эми поняла каким-то неожиданным «спинным чувством». Вот, секунду назад Розалия еще была собой, грязной, отвратительной старухой. Миг — и от нее осталась лишь пустая, быстро остывающая оболочка. -Да упокой Господь душу рабы Божией твоей Розалии… — прошептала Эми, но не успела договорить — земля под ее ногами закачалась, и девочка провалилась в спасительную темноту.