Клаус всегда был слабее

Клаус всегда был слабее. В гаснувшем полумраке, в мерцающем свете ламп-фонариков. Совершенно один, но всегда с кем-то. Клаусу страшно, Клаусу больно, Клаусу... он закрывает лицо руками, но тут же одёргивает их, боясь остаться в темноте. Бэн должен уйти. До рассвета, до первого жужжания будильника, до того, как их выкинет на берег умирающими рыбёшками. Бэн задыхается, а Клаус во сне сжимает его руку. Рассыпающимися волнами, солёными гребнями и острыми гранями - Клаус всегда был слабее, а значит, Бэн должен беречь его. Должен приходить сквозь лунную гравитацию коридоров, через проводки их кошмаров и наперекор всем правилам и камерам наблюдения. Он читает наизусть любимые строки, но не помнит ни одной, и мысль не вяжется, распадаясь на миллиарды песчинок. Дыхание Клауса затихает, когда Бэн рядом. Бэн должен быть сильным и собранным, пока это возможно, пока это нужно им обоим. Клаус всегда был слабее, но он как-то держится: расхлябанно, на добром слове. Идёт куда угодно, но только не домой. Смеётся натянуто, старается смотреть только в глаза, но попадает - мимо. Бэну в сердце, оплетённое тысячью стен. У Бэна всегда болит голова, Бэн не может спать. Бэн горбится, хватается за живот, прячется-прячется-прячется. Он плачет, когда снова теряет контроль, когда чёрная слизь с густой кровью снова льётся из ушей, пачкая его белую рубашку, только что выглаженную, совсем чистую. Клаус отмывает его. Бережно, как будто боится сломать бледный пергамент кожи и выпустить ужасного монстра. Клаус водит пальцами по вискам, и гель для душа пахнет конфетами. Клаус всегда был слабее, но первым почему-то ломается Бэн.