Чёрные узоры

      Маринетт точно знает, почему во время битвы с Бражником у нее болит спина, а не ушибленная рука. Сердце ноет не от страха за жителей Парижа, а именно из-за этого осознания. Голова кружится не от сотни метров пустоты под ногами, а совсем по другой причине.       Она точно знает, от чего её лопатка горит огнем, когда она встречается взглядом с темно-синими, почти черными глазами.       Она прекрасно осознает, почему по спине пробегают сотни мурашек, когда её запястье жестко хватают грубые холодные пальцы.       Она, конечно, знает, из-за чего глаза её застилают слезы, когда обтянутая в темную ткань фигура, покачиваясь, скрывается в облаке мотыльков.       Но рыдать себе разрешает только дома.       Тогда Маринетт смотрит – на резкие изгибы лепестков, на черные, словно изображенные маркером, линии, на четкие, въевшиеся в кожу, завитушки – и понимает что это не дар, о котором ей говорили родители. Это ядовитая метка, клеймо, проклятие.       Маринетт вглядывается так, что болезненно детальный рисунок расплывается перед глазами, превращаясь в неясное пятно. Больше всего ей сейчас хочется содрать ногтями, вместе с кожей, предательски ужасный рисунок со своего плеча.       Маринетт всегда думала, что это будет ромашка или василек – светлые, летящие, легкие цветы, желательно изображенные в честь Адриана. Тогда можно было бы надеяться, что на его лопатке тоже появится её белая орхидея.       Но сейчас она смотрит на черные, резкие, пугающе насыщенные узоры ядовитого амариллиса – иронично напоминающие безвредную лилию – на своем левом плече, и не знает смеяться ей или плакать. Цветок мрачный, изображенный словно углем или мазутом – кажется, дотронься пальцем, и до конца дней будешь запятнан.       Маринетт с горечью и жалостью к себе, понимает что тот, чья метка обезображивает ей почти всю спину, не имеет права носить её невинный и светлый цветок. Не он должен касаться жесткими пальцами её трепетно-нежных узоров, и не хмыкать саркастично и издевательски, разглядывая легчайшие, словно парящие, лепестки её светлой орхидеи.       Маринетт не отрицает, не кричит громко, до хрипа в голосе, не бьется в истерике, захлебываясь слезами – она ведь ЛедиБаг – лишь безразлично натягивает на спину привычную ткань, пряча свое проклятие от себя и от других. Не замечает сочувственных взглядов и слов Тикки. Внутри у неё пусто и холодно, необычайно спокойно рассыпаются мечты о счастливой жизни и светлой любви, – какой смысл кричать, падая в пропасть?       Маринетт обещает себе бороться, не поддаваться чувствам, несмотря на метку на спине. Она просто не может позволить себе полюбить Бражника.       Вот только...       Вот только как поступать, когда темные глаза больше не кажутся омерзительными?       Вот только с каждым днем мотыльки становятся привычными, а акумы по-своему прекрасными.       Вот только от ощущения цепких пальцев на её метке по всему телу Маринетт пробегает приятная дрожь.       Вот только что можно сделать, если каждое утро на её столе лежит веточка черной орхидеи?       Черная, как и их связь.