Le silence

Тот день засел в памяти у всех очень плотно. Потому что ещё никогда выходки Клауса не оставались безнаказанными, однако после фееричного падения с лестницы в красных туфлях матери, сэр Риджанальд решил не наказывать мальчишку, посчитав, что сломанная челюсть автоматически служит ему расправой за неподобающее поведение. И в доме становится как-то особенно тихо: Пятый никого больше не называет придурком, вещи у Эллисон в шкафу перестают пропадать, а звонкий смех Бэна больше не звучит под окнами гостиной в их излюбленном месте. Никто себе не признается, но без болтовни Клауса становится действительно тоскливо, потому что, иногда вся эта рутина так приедается, что хочется немного побыть детьми. Настоящими. Как некоторые, кому повезло родиться в нормальной семье. Никто не знает, почему в тот день Клаус нацепил на себя туфли Грейс, но догадываются, что это была просто очередная его больная выходка, дабы привлечь внимание к своей эгоистичной персоне. — Клаус, — вздыхает огорчённо Бэн, пока брат не слушая его, вышагивает в сторону лестницы, прихрамывая, выставив руки, как пингвин, что не может не смешить. — Упадёшь же, — едва успевает предупредить Бэн, как Клаус уже на второй ступени подворачивает ногу и летит вниз кубарем с оглушающим визгом, который поднимает весь дом на уши. В итоге Четвёртого кладут в постель с перевязанными лодыжками, кистями рук и огромной железной штукой на голове. — Ну, просто настоящая птичка в клетке, — не удерживается от смеха Второй, и за ним остальные, кажется, даже Пого успевает пустить смешок. — Отдыхай, милый, — ласково шепчет мама, поправляя одеяло у груди. — Я пока приготовлю тебе кашу. Клетка на лице Клауса выглядит настолько ужасающе, что можно подумать, если ты засунешь туда руку, то ее просто нахрен отрубит. Машина убийств какая-то. Клаусу больно, он не то, что улыбаться, даже слово произнести нормально не может, поэтому дёргает постоянно правой рукой вместо кивков головы. — Отец сказал, что тебе так лежать два месяца, — Пятый крутит что-то в карманах своих брюк, когда встаёт у изголовья его кровати. — Поверить не могу, что проведу эти прекрасные недели со здоровыми нервами. — и исчезает за дверью. Клаусу грустно. Все только показывают насколько счастливы, что его временно нет в их рядах и это больно давит на душу. Клаус не привык валяться в постели днями напролет в полной тишине, ему, как самой веселой натуре в этом доме срочно нужно выплеснуть куда-то все скопившиеся эмоции. Но все проходит именно так, как он себе и представлял: днём приходится спать, есть жидкую кашу и пить свежевыжатые соки из трубочки, ближе к вечеру, когда у всех заканчиваются тренировки — его приходит навестить Бэн с парой книг в руках, он делится с ним новыми произведениями, потом заглядывает Эллисон, которой очень даже не наплевать на него, она рассказывает, как прошли их занятия, всякие смешные истории, и всегда перед уходом желает брату терпения и здоровья. Ему стараются уделить внимание все по чуть-чуть, а отец просто не считает нужным заглядывать, ведь Грейс или Пого ему потом сами расскажут, как проходят дела Четвёртого в лечении. В дни, когда в коридорах звучит оглушительная сирена, призывающая всех отправиться на задание по спасению жизней, Клаусу становится особенно одиноко. Из приоткрытой двери не доносится ни звука, лишь иногда мама заглядывает в комнату, чтобы узнать, хочет ли он в туалет. Растяжение лодыжек проходит через две недели, и он впервые встаёт на ноги, и чуть ли сразу не падает, потому что полностью отвык от ходьбы за долгое время в постели, но теперь Клаус может прогуливаться вдоль коридоров и невзначай заглядывать в чужие открытые двери, чтобы чем-то разбавить своё одиночество. По ночам к нему продолжают ходить мертвецы, и когда очень хочется закричать от страха, то рот застывает в немом «о», а нестатный Четвёртый мочится в штаны, пока сквозь слезы смотрит на висящие кишки в раздроблённом пузе незнакомого мужика. Он хочет умереть, чтобы не видеть этого. Но просыпается на следующее утро, понимая, что белье чистое и сухое, а любящая мама оставляет на тумбочке сок и тарелку со сладостями. «Сегодня тебе можно» — гласит записка и он опять хочет улыбнуться, так что щеки дико сводит, а клетка не даёт нормально поднести стакан ко рту. Четвёртый снова плачет, пока ест. Он долго размышляет о том, сколько ещё впереди таких дней? — Наша птичка допелась, — шутят Пятый со Вторым, и Клаус отчаянно делает вид, что ему совсем не обидно. Что такие дни совсем не ломают в нем стержень. Что вы, нет. Он все ещё клоун, которого все будут называть чокнутым и забавным, не желая заглядывать под маску. Идёт третья неделя, и ему уже хочется повеситься прямо в проёме дверей, ведь тоска охватывает всё тело. Отец будто знает, что эти одинокие дни для него — самая настоящая пытка, и поэтому не зовёт ни за стол, ни в тренировочный зал, чтобы он попусту не отвлекал остальных детей от важных занятий. Но Бэн несмотря на настолько забитый график, все равно находит время, чтобы заглянуть к нему. И делает это как раз в тот момент, когда Клаус толчит таблетку в свой сок. Шестой отнимает у него эту дрянь, грозясь, что расскажет все Пого, а тот, соответственно, отцу. И Клаусу так больно от того, что его никто не понимает. Не хочет понимать. Он нуждается в таких таблетках, чтобы больше не мочиться в постели от страшных рож, которые несут за собой запах гнили и смерти, нависая над его лицом. Он чувствует себя ебаным инвалидом, но Бэна прощает, потому что не может злиться на того, кто к нему так хорошо относится. Почерк у Клауса корявый и немного занесённый в бок, не все разбирают то, что он пишет на блокноте одолженным ему Ваней, Диего снова пускает свои шуточки о птице и её крохотных лапках, и Клаус успевает закатывать глаза каждый раз, когда выводит большими буквами на всю страницу: «Козел». Никто в смысл его каракулей обычно не вникает, и поэтому, когда Четвёртый пишет там легкими движениями пару слов, а потом показывает Бэну, то удивляется, как быстро тот соглашается на его просьбу. — Я приду, не волнуйся, — Шестой хватает его за руку и смущенно улыбается. — Надеюсь, отец нас не застукает, а то я буду следующим, на кого наденут это орудие смерти. Клаус кивает ему слабо, потому что из-за железок голова тяжелая и если не так наклонить её, то можно прищемить складки на шее. Так и во сне, боится лишний раз пошевелиться, чтобы не задушить себя этой херней. Но теперь у него есть надежда на помощь брата. А Бэн и правда не врет ему, ведь той же ночью после отбоя заглядывает к нему в комнату, скользит на носочках к кровати и устраивается рядышком, улыбаясь и хватая за ледяную руку. У Клауса болезненно сжимается сердце от мысли, какой прекрасный у него брат. Тёплый и такой ласковый. То, в чем так отчаянно нуждается Четвёртый. И впервые за все время, он наконец высыпается, даже не замечая, как задремал, пока Бэн крепко обнимал его. Так и заканчивается его первый месяц, на самой спокойной и милой ноте, а потом начинаются загруженные тренировочные дни у братьев и сестёр, а Клаус сидит у себя в комнате, занимаясь вязанием для Бэна. Из соседней комнаты доносится игра Вани на скрипке, и Четвёртый сам не замечает, как начинает подвывать, словно побитая псина, потому что ещё не может нормально напрягать челюсть. Шестой очень долго к нему не заглядывает, спустя три дня странного отсутствия, Клаус пишет в блокноте: «Где Бэнни?», и Эллисон огорчённо вздыхает, отвечая, что Шестому сейчас нелегко. У него из груди рвутся чудовища с того света, поэтому отец изолировал его временно ото всех. Клаус никогда бы не подумал, что будет чувствовать себя ещё хуже, чем первые дни в постели, но видимо вся его жизнь состоит из огорчений и бед. Но Четвертый не теряет веру и начинает придумывать все больше забавных узоров для свитера, вроде жёлтых сердечек поперёк груди. Ожидание проходит так долго, что Клаус успевает не только забыть, как звучит его собственный голос, но и связать три шарфа и два свитера. Один из которых отдаёт Ване, тот, по его мнению, что никогда бы не подошёл Шестому: чёрный с россыпью звёздочек, которые распыляются на груди. Мама им гордится вслух, просовывает пальцы сквозь проволоки и гладит любяще по щеке, улыбаясь заученно, как дозволяется у неё в настройках. Бена отпускают спустя две недели, и он заглядывает к Клаусу на следующий день после ночевки у себя в комнате. Выглядит так ужасно бледно, с огромными синяками под глазами, дрожащими руками хватается за грудь Четвёртого и прижимается ближе, плача. Клаус осторожно сжимает его в своих объятьях, касаясь пальцами жестких волос, вдыхая всей грудью приятный запах хвойного мыла. — Я не могу их больше сдерживать, — хнычет Шестой, и отрывается от его груди, чтобы заглянуть в грустные глаза. Четвёртый просовывает два пальца через проволоку с железками, касается своих губ, и так же прижимает их ко лбу брата, улыбаясь. Им кажется, что они пережили все плохое, ведь у них впереди ещё несколько недель, и Клаус очень надеется, что больше не будет засыпать в ледяной постели один. Он дарит Шестому радужный свитер, и Бэн смеётся искренне, не понимая, куда такой наденет, но расцветка ему очень нравится. «Как карамельная конфетка» — пишет Четвёртый в блокноте, и спустя пару секунд добавляет: «Точнее, как ты». И Бэн счастливый, несмотря на все, что творится за дверями его комнаты, надевает легкий свитер на голую грудь, когда приходит переночевать у него в кровати. «Ты же вспотеешь». — Я не знаю, как долго смогу сдерживать этих монстров в себе, поэтому лучше буду сейчас ходить в этом свитере, чем потом меня в нем похоронят. Клаус ловит себя на мысли, что Бэн рядом с ним становится другим человеком. Теряет свою смущённость, говорит ясно и внятно, умудряется даже шутить и заигрывать. Ему это льстит. У него есть друг. У него есть Бэн. И эта дурацкая железка, держащая челюсть уже не кажется такой тяжелой, а значит, скоро все снова будет хорошо. «Не вздумай умирать раньше меня». — он пишет это на изрисованном листе, и даже не представляет себе, как будет смотреть на Шестого в этом ярком свитере, когда тот умрет. Потому что среди крови, кишков и голых висящих сисек, будет стоять Бэн в радужном прикиде и с улыбкой до ушей. «Лучше обними меня». Шестой цокает языком и тянется к нему, касаясь груди. Так они и засыпают. Клаус не может поверить тому, что впервые за все время чувствует себя не одиноким наедине со своим безумием, даже волшебные таблетки не нужны. Бэн — его таблетка. Они с Шестым сближаются за две последние недели, и так хорошо друг друга узнают, что после того, как Клаусу снимают проволоку с челюсти вместе с огромной клеткой, то они продолжают навещать друг друга каждый день после тренировок, сменяя своё излюбленное место перекуса под окнами их гостиной, на тёплую постель с забавными историями перед ужином. И Клаус Харгривз действительно ощущает себя счастливым все эти годы, пока Шестой не становится взрослым, таящем секреты от него, и полностью прозрачным, так что дотронься до него — просочишься сквозь воздух. И Клаус Харгривз с огорчением понимает, что теперь ему Бэна заменяют лишь наркотики. Однако и это становится началом их новой, уже такой взрослой истории.