выходи со мной в свет.

В это время года, хоть солнце и заботливо начинает постепенно обогревать своими лучами улицы, не смея пропускать ни один клочок земли, ночью царствует буйный, холодный, почти ледяной ветер – последнее напоминание зимы о себе, что нещадно врывался в комнату, с грохотом распахивая еле приоткрытые окна в спальню. Красные то ли от недостатка сна уже которую ночь подряд, то ли от слез, глаза отстраненно следят за неестественными тенями на потолке – они то извиваются, то резко пропадают, то заново появляются. — Они специально, что ли, – Ханадзава выдыхает слова раздраженно и еле слышимо. Ему и правда претили эти ночные визиты духов, которые, конечно, не нападали и просто не доставали какими-либо просьбами, но давили своей аурой, проскакивая еле заметными тенями по всему дому. Только ради Шигео он не изгонял их, потому что тот просил. Ему всегда была небезразлична судьба душ, которые затерялись по пути в иной мир. Только ради него Теруки не смыкает глаз уже которую ночь подряд, проводя время наедине с духами в безмолвной, темной тишине ночи. Он часто пытался вспомнить, с какого момента это началось. Или же у Моба всегда были такие проблемы со сном, что приходилось кому-то наблюдать за ним большую часть ночи? А, может, ему просто было непривычно ночевать не у себя дома? В конечном итоге, Теруки лишь мотает головой, в который раз отгоняя эти мысли, если и не совсем из разума, то хотя бы на задний план. На лицо невольно наползает счастливая улыбка, когда, перевернувшись на бок, он видит крепко спящего Шигео – эспер сегодня буквально завалился к нему домой, еле перебирая ногами, и, даже забыв снять кроссовки, плюхнулся на диван прям в школьной форме, моментально начиная засыпать. Ханадзаве же пришлось его шантажировать, угрожая съесть всю еду, что он успел наготовить. Кагеяма лишь пробурчал что-то невнятное, обреченно вздохнул и поплелся на кухню, попутно стягивая с себя форму. Спустя пару недель периодического «заглядывания в гости» с ночевкой, на удивление самого Ханадзавы, Моб, будучи неестественно индифферентным, застенчивым и боязливым, начал потихоньку открываться, даже проявлять какие-то эмоции наедине с Теруки. Они могли вместе смеяться над фильмами, шутками; могли просто лежать в абсолютной тишине, нередко поглядывая друг другу в глаза, словно это было какой-то глупой детской игрой, а они оба – дети, что пытаются поймать блеск и собственные отражения во взглядах друг друга. Ханадзава буквально тонет во всех маленьких и приятных воспоминаниях, вглядываясь в лицо Шигео сквозь ночную пелену. Невесомо проводит кончиками пальцев по чужой щеке, доходя до кадыка, и уже более ощутимо проводит ими же в обратном порядке. Он считает огромной мирской несправедливостью, что такое прекрасное создание должно страдать от самого себя, бояться, загонять в абсолютные рамки, видеть все загубленные по разным причинам жизни вокруг себя. Теруки невольно вспоминает, когда видел панику, страх и сожаление в глазах Кагеямы. Тогда он, запинаясь на собственных ногах и смахивая непрекращающийся поток слез с покрасневших глаз, сам не знал, куда бежал. Внутренне он явно был всего на один шаг к краю пропасти нервного срыва. Ханадзава уже не помнит, как тонкие пальцы с силой вцепились в рукав его школьного пиджака. Не помнит, как Моб, захлебываясь в собственных словах и эмоциях, просил его не уходить сегодня никуда и не заставлять Шигео идти домой. Каждый рваный вздох, каждое ощущение чужих горячих слез на собственной коже резали – по-зверски больно, разрывая грудную клетку в клочья, ломали ребра. В этот день ни один из них не пошел на учебу. Пожалуй, Теруки владел неплохим навыком в успокоении именно Шигео. По крайней мере, тот успокаивался быстро и просто. Блондин усаживал трясущегося парня на кухне – в полной тишине, которую разбавляли лишь мерный звук кипящей воды в чайнике и постепенно затихающие всхлипы Моба. Все же Ханадзава сам собой бы не был, если бы не притянул Шигео к себе, крепко обнимая, мягко и кратко запускает руку в чужие смолянистые волосы, разглаживая спутавшиеся пряди. В тот момент Кагеяма рассказал, как провел два часа в разговорах с мальчиком лет семи, пока Теруки мирно спал, ничего не подозревая и не слыша. Мальчик рассказывал, кем он был в прошлой жизни и как он умирал: как его утопила мать, как он, будучи подростком, сам себя утопил, как, когда был постарше, был моряком в открытом море, но сейчас он под водой. Он рассказывал о своей боли, своей агонии, выливая все это на такого же ребенка, с такой же болью, который с ранних лет был вынужден выслушивать чужие переживания уже давно умерших людей – они и сами не знали, чего хотели от Моба. Чайник уже давно закипел, но они так и простояли в объятиях, пока Шигео не уснул, утыкаясь носом в чужое плечо. Теруки так бы и продолжал тонуть в воспоминаниях, постепенно проваливаясь в сон, если бы мимо него не пролетели пара книжек, в последствии громко ударившись о стену. Парень тихо чертыхнулся, когда, посмотрев на потолок, увидел скопление парящих в воздухе предметов: от тех же самых книжек, что пару секунд назад безвольно упали на пол до увесистых цветочных горшков. Недавно плясавшие тени уже успели разбежаться с осознанием всей ситуации. В это время виновник нескольких разбитых в будущем рамок с фотографиями и керамических горшков с цветами беспокойно ворочался, прерывисто пытаясь вдохнуть побольше воздуха. Ему снова снятся кошмары, снова неупокоенные души с ужасными судьбами, они снова что-то хотят от Моба. А он в это время задыхается, слепо хватаясь руками то за горло, раздирая короткими ногтями, то ища опору в виде Ханадзавы, что всегда рядом в такие моменты. Довольно странно даже для самого Теруки, но он никогда не пытался разбудить Моба резкими движениями, что было бы в разы эффективнее. Вместо этого Ханадзава с деликатной осторожностью притягивает трясущегося эспера к себе, обвивая его шею руками, чтобы Шигео не смог дотянуться до истерзанной шеи. — Хей, Кагеяма-кун, тебе не кажется, что пора просыпаться? – каждое слово будто патокой растекается в темноте, хотя Теруки и знает, что Моб не услышит его, что он сейчас в совсем другом мире, и этот мир настойчиво не хочет отпускать его обратно. Проходит примерно минут пятнадцать – прохладные пальцы все так же перебирают черные взъерошенные волосы. Не так много и прошло, верно ведь? Тридцать – собственные руки начинают мелко дрожать. В этот раз и правда затянулось. У Ханадзавы отчего-то под ребрами закололо, прорываясь ближе к сердцу. Он сам не понимает, чем руководствовался, когда поднял Моба за подбородок, когда смахнул пару слез большим пальцем, когда от чувства безысходности ситуации неуверенно накрыл чужие губы своими, осторожно, будто пытался сделать поцелуй как можно более незаметным, сминал их. Он же может себе позволить эту минутную слабость? Ведь потом все будет как раньше, правда? Шигео просыпается резко, в удивлении распахивает глаза, чувствуя металлический привкус чужой крови на своем языке. Теруки хотел было что-то сказать, но оглушительный звук падающих и разбивающихся о пол вещей прервал его. Проходит примерно столько же, сколько Моб находился в бессознательном состоянии, прежде чем блондин неловко выдавил из себя: — Ты ведь в порядке? — Д…да, спасибо, наверное, – Шигео явно смутился от таких решительных действий, ведь обычно Ханадзава вытаскивал его из сна лишь обычными объятиями и шепотом о том, что они такими темпами в школу опоздают, хотя часы отчетливо показывали 3:45. Взгляд эспера забегал по тускло освещаемой фонарным светом из окна фигуре перед ним: руки блондина мелко подрагивали, на лице была натянута печальная улыбка, болезненно контрастирующая с темными синяками под глазами и от природы почти фарфоровой кожей. Теруки неловко почесывает затылок, собираясь уходить спать на диван в гостиной, как чувствует крепко сжимающую его запястье руку. Шигео смотрит в пол, надеясь, что его поймут без слов – и Ханадзава, сквозь проступающие слезы, понимает, млея в объятиях Кагеямы всю оставшуюся ночь и время на сон. Золотые лучи солнца настойчиво пробивались сквозь полупрозрачные занавески, заливая по-утреннему янтарным светом комнату. Словно старались отсветить от каждого предмета: от люстры, от расколовшегося ночью зеркала, от пустой стеклянной бутылки колы на столе; заполняли все пространство в комнате затейливыми пятнами, внутри которых можно было уловить еле различимые абрисы тускло-радужных узоров. Сонный взгляд темных глаз цепляется за эти самые солнечные лучи, медом разливающиеся по светлой короткой челке. Шигео невольно тянется к спящему Теруки, пытаясь разгладить взлохмаченные волосы, путаясь в них тонкими бледными пальцами – они так сильно выделяются на фоне тепло-блондинистого цвета. Все эти незамысловатые действия часто унимали дрожь, которая теперь частый гость в состоянии Моба после беспокойных снов и горестных историй заблудших в мире живых душ. Он хочет им помочь и хочет, чтобы его оставили в покое; чтобы оставили в покое Теруки. Кагеяма невольно шепчет извинения, повторяя их из раза в раз – и каждый раз отдается во всем теле мелким разрядом дрожи – он действительно чувствует себя виноватым и бесконечно благодарным Ханадзаве за то, что он делает. Осознание того, что Шигео просидел так с семи утра до десяти, просто смотря на спящего Теруки, приходит только в момент, когда второй просыпается, довольно растягиваясь на кровати и улыбаясь хотя бы шести часам сна, нежели каждодневным двум-трем. Они капитально проспали школу. — Это… Ханадзава-кун, ты проснулся? — Доброе утро, вполне, – голос у Теруки мягкий, довольный, что Мобу становится легче буквально на секунду с мыслью, что, по крайней мере, он выспался. — Видимо, мы проспали… Прости, что не разбудил, – снова дрожь: в голосе, в пальцах, во всем теле, кажется, что даже в разуме, а где-то под коркой оседает цепкое чувство собственной бесполезности и проблематичности. На удивление самого Кагеямы, Теруки просто молча сел рядом, недолго потупив взгляд в пустоту перед собой, сбивчиво вздохнул, словно пытаясь поймать свежий утренний воздух и уловить хотя бы малейший запах мокрого асфальта за окном. Он поворачивается, беззаботно улыбается и заглядывает в глаза Шигео – хочет дать понять, что не о чем беспокоиться, мнется пару секунд, подбирая слова и, наконец, вполголоса произносит: — Хей, все ведь хорошо, иногда можно и прогулять, верно ведь? – замолкает на некоторое время, явно пытаясь что-то обдумать. – Хотя твой брат явно захочет прийти начистить мне морду за то, что ты опять ночуешь не дома, так еще и на учебу не пошел. В итоге, после скудного завтрака в виде кофе из пакетика с молоком в связи с тем, что обоим и куска в горло не полезло после более беспокойной (насколько это в принципе было возможно) ночи, Кагеяма, не проронив ни слова, наспех засобирался домой. Он судорожно пробегается взглядом по углам, в которых валялись осколки различных предметов, книги, все часы, которые можно было найти в чужом доме. — Ты уверен, что я не должен остаться помочь? Ведь это я… — Пустяки, ты же не дом мне разрушил, – Теруки усмехается по-доброму, снисходительно улыбается, по привычке притягивая Шигео в объятия, а тот, в свою очередь, утыкается холодным носом в чужую шею, — Ты ведь еще придешь, да? — Конечно, но не на этой неделе, тебе нужно выспаться хоть раз, – Кагеяма напоследок оглядывает усталое выражение лица блондина, которое уже не получится скрыть ни одной напускной маской «все в порядке», прежде, чем уйти, тихо закрыв дверь, словно он мог кого-то разбудить и заставить быть свидетелем крайне неловкого их с Ханадзавой утра. Теруки делает глубокий вдох сквозь саднящее чувство боли в грудной клетке. Стоит так, кажется, несколько минут с абсолютно пустым взглядом, после чего рывком добегает до ванной, вваливаясь туда с грохотом. Трясущимися руками он выворачивает вентили кранов на полную, лихорадочно осматривая небольшое помещение на предмет чего-то острого и режущего. Чертыхается, потому что снова забыл оставить запасной канцелярский нож, который сейчас так нужен. Не то чтобы ему становилось легче, но руками ведь еще больнее. Путаясь в толстовке, Ханадзава с трудом снимает ее, откидывая куда-то в угол. Его трясет не хуже, чем Шигео по ночам – от боли, от паники, от безысходности, от нехватки того, кто бы мог помочь ему, пока он, Теруки, отчаянно выгибается над раковиной, изредка полосуя ногтями по собственным рукам, когда болезненное чувство вновь вспыхивает чем-то острым, режущим, что охватывает огнем все тело. Теруки чувствует, как буквально сгорает с каждым днем, оставляя от себя лишь пепел внутри. Теруки стоит над раковиной, глядя на залитую кровью белую керамическую поверхность, на которую медленно падают желтые лепестки, окрашиваясь в бордовый, пока сквозь красные, свежие рубцы на молочной коже рук пробиваются новые маленькие бутоны.