Леди вепрь

Земля ещё подавалась под ногами, не впитав всей влаги, оставшейся после таяния снегов, но сквозь лесную подстилку уже пробивались первые свежие травинки. В прозрачных кронах набухали почки, и густая зелень окутывала темно-золотые стволы неподвластных зиме сосен. От цветов прошлого лета остались только редкие сухие стебли, и новых не предвиделось ещё долго, но Питер-Иммануил, тронув застежку теплого плаща, все же обронил: — Жаль, что время первых цветов ещё не пришло, не так ли, мэтр? Гувернер, сопровождавший младших братьев герцога Придда на прогулке, благосклонно кивнул: — Верно, эр Петер. Леса вашей родины очень красивы поздней весной, и вы, несомненно, помните, что именно вызывает наибольшее восхищение. — Цветы ветреницы, — отозвался мальчик, — и лесные примулы. Быть может, дело не только в зрелище заросших полян, где цветы напоминают укрывающий траву обильный снег, но и в лечебных свойствах многих из весенних трав. Ментор лишь улыбнулся, поощряя продолжить, и Питер с готовностью сообщил: — Ветреница почти бессильна по сравнению с другими травами, хотя свойства её многочисленны и разнообразны. Растение, способное... Он осекся, чуть вскинул голову, прислушиваясь к отдаленному шуму: звонкому собачьему лаю и строгому мальчишескому голосу, повторяющему громко, но, кажется, тщетно: — Дольфус, брось! Дольфус! Не прошло и полуминуты, как из-за деревьев выскочило что-то маленькое, покрытое бурой шерстью, а за ним, заливаясь лаем, вырвался крупный серебристо-серый пес. Питер, склонившись, подхватил существо на руки прежде, чем поравнявшийся с ними пес сумел его настигнуть, и выпрямился, разглядывая свое приобретение: смутно знакомое создание с бурой шерстью и темными полосочками на спине. — Петер! Вышедший из-за деревьев брат шагал легко, но волосы его слегка растрепались, а сапоги были в грязи, — земля в тени деревьев ещё не просохла как следует. Подойдя ближе, он склонился над пойманной зверушкой: та замерла, перестав вырываться, но даже сквозь кожу перчаток Питер ощущал суматошное биение маленького сердца. — Детеныш вепря, — определил Клаус, разглядывая добычу. — Мэтр Энар, мне известно, что вепри яростно защищают свое потомство. Означает ли это опасность и для нас? — Опасность невелика, господин граф, но лишь в том случае, когда поросенок оказывается достаточно далеко от матери, чтобы она не слышала его призывов о помощи. Где ваш пес поднял этого детеныша? — Мой пес не поднимал его, — спокойно отозвался старший, опуская ладонь на загривок торского волкодава. — Он нашел его в малиннике и выгнал немногим более четырех минут назад. Я не заметил иных следов. — Это облегчает условия задачи. Детеныш, потерявший мать, окажется беспомощен за пределами своего жилища, покуда не будет найден. Однако... Гувернер с сомнением взглянул на Питера, и тот вдруг понял: мэтр собирается озвучить нечто ужасное. — Простите, молодые господа. Давно известно, что запах человека для диких зверей подобен прямой угрозе. Мать разорвет его, если учует... Поросенок коротко пискнул, дернулся в руках Питера и затих. — Она убьет?.. — тихо уточнил младший из братьев герцога Придда. Мэтр молча кивнул. — Мне очень жаль. Разумеется, юноши из рода Волн не позволяют себе слез задолго до того, как впервые покидают родовой замок. Питер не заплакал, только коротко вздохнул и замолчал. Ему казалось, что ещё немного, — и кто-нибудь предложит отправить поросенка на кухню или, что гораздо хуже, — заколет прямо здесь. И все оттого, что он поторопился схватить его на руки! — Это моя вина, — выговорил он ровным голосом. — Я забыл, что подобные действия недопустимы. Этого больше не повторится. — Вы растерялись, это простительно вашему возрасту и характеру. Отдайте поросенка. Питер взглянул на детеныша, замершего в его руках. Должно быть, именно ему придется добить животное, — он взял его по глупости и должен нести ответственность за свою несдержанность. — Нет. — Прошу прощения? — Позвольте его оставить, мэтр. Он коротко выдохнул, чувствуя, как от волнения щемит в груди. — Считайте это моим капризом. Мэтр лишь покачал головой: зная своего воспитанника с детства и памятуя о его склонности к жалости, ничего другого он не ждал. — Мэтр Энар... — тихо позвал Клаус. — Думаю, Васспард выдержит одного дикого поросенка. *** Поросенок оказался самочкой, но, несмотря на это, стал храбрым и верным питомцем: выдержал и мытье, на котором особенно настаивал мэтр, и тщательный осмотр на предмет угрожающих юным господам болезней, и даже не пискнул, когда лекарь, пользовавший всех животных в замке, подхватил его своими крупными, покрытыми шрамами руками. К маленькой кабанихе не пристало ни одно имя, но горничная, прибиравшаяся в покоях Питера, нередко называла его питомицу просто свинкой, и это прижилось, ведь нужно было, в конце концов, как-то её называть. Прошло несколько месяцев, прежде чем Питер начал замечать странности в поведении веприхи: она любила тепло и часто дремала не в своей корзине, а в кресле около его постели, обитом темно-красным бархатом, бегала по покоям, не пугаясь ни людей, ни захаживавших порой кошек, но отчего-то боялась громких звуков и, что самое странное, почти совершенно не росла, хотя давно должна была сменить полоски на равномерный бурый окрас. Несмотря на эту странность, свинка была умна и нередко приходила будить его раньше, чем это делали слуги или первое солнце: подходила к постели и тянула одеяло вниз, зажав край в зубах и переступая копытцами до тех пор, пока оно все-таки не сползало на пол. Окружающие давно свыклись со странным выбором младшего Придда, — даже братец Клаус оставил сдержанные шутки о том, что следовало бы попробовать поцеловать свинку и проверить, не окажется ли она принцессой. Первым утром Летних Скал Питер проснулся сам и в совершенной тишине. Солнце светило в окно, заливая комнату бледным теплом, и он с удовольствием отдернул полог, подставляя лицо лучам. Оглянулся, любуясь игрой солнечных отблесков на стенах, — и коротко охнул, мгновенно натянув одеяло до подбородка. В кресле у его постели дремала русоволосая девушка в истрепанном до неприличия сером платье. От возгласа она вскинула голову, — темно-русые пряди упали на худое лицо, при всем желании не напоминающее лица ни одной из служанок замка, — и уставилась на Питера. Она ничуть не походила на убийцу или шпионку. У неё было тонкое лицо с правильными чертами и большие светло-зеленые глаза. — Вот, значит, как снять проклятие... — сказала девочка почти одних с ним лет, сжимая истрепанный серый подол в белых тонких пальцах. — Какая стыдная гадость! Я случайно коснулась ваших губ... Питер обнаружил себя постыдно заслоняющимся от незнакомки натянутым почти до самых глаз одеялом и мысленно приказал себе немедленно отпустить легкую ткань. Он определенно ни с кем никогда не целовался, — в его возрасте подобное было бы ужасной глупостью и, как изволила выразиться эрэа в сером, стыдной гадостью, — и когда вчера пришедшая "пожелать спокойной ночи" свинка ткнулась мордочкой не в щеку, а в край губ... Значит, действительно принцесса... — Моя госпожа, — справившись, наконец, с положенными по этикету формулировками, произнес Питер, принимая более пристойное положение. — Прошу простить мой неподобающий вид. Полагаю, я смогу обеспечить вам достойный прием. Скажите, вы любите отвар из плодов кошачьей розы?