The best of the best!

— Они слишком хорошо о нас думают! — Ну и что ты орешь? — интересуется Джин, помешивая ложечкой остывающий кофе, глядя на разгоряченного, вещающего из-за барной стойки, как из-за трибуны, Намджуна. — Ну думают и думают… И пусть думают… Лучше было бы, если бы думали хреново, что ли? — Ты не понимаешь! — угрожающе тычет пальцем в старшего хёна лидер. — Ну объясни для тупых тогда, — фырчит куда-то в недра своей объемной полубомжарской модной сумки Хоби. — Потому что я тоже не понимаю. — И ты? — Намджун на секундочку вскидывает брови, что, вообще-то, Хосоку где-то даже льстит, но после устало вздыхает и машет рукой. — Мне кажется, — робко встревает сонный и расхристанный Чимин, — что Намджуни-хён говорит о том, что мы дали себе слово показывать своим арми нас таких, какие мы есть на самом деле… — Да! — кивает Намджун, немного успокаиваясь. — Именно! Спасибо, мой умненький Чимини.       Чимин подставляет лохматую макушку под одобрительные поглаживания лидера, а потом ушаркивает тапочками в направлении холодильника. — Что-то я не слышал, чтобы кто-то поручал «умненькому Чимини» лезть в холодильник и выедать оставшуюся курицу из салата! — бурчит Джин и захлопывает дверцу прямо перед носом мелкого. — Что за дебаты? — уточняет Юнги, вываливаясь в кухню из наполненной паром ванной предвестником апокалипсиса, обмотанный черно-красным полотенцем, как тогой.       Намджун вздыхает. — Понимаете, мне иногда кажется, что нас слишком идеализируют, — он хватает свою кружку с кофе и выпивает залпом, обжигается, проливает половину на стол, виновато жмурится и со стоном высовывает ошпаренный язык наружу, чтобы немного охладить. — Вот! — Джин протягивает ему салфетку. — Вот теперь я вижу, да. Некоторых из нас — даже сильно, чересчур идеализируют. Надо было сразу так наглядно и продемонстрировать! — Джууууууни! — стонет Хосок и несется в комнату за аптечкой. Возвращается с мазью, потом что-то в уме прикидывает и уносится с аптечкой назад, понимая, что мазать язык желтой противной жирной смесью лидер позволит вряд ли. — Я не о том, — чуть шепелявя, продолжает Джун. — У каждого из нас есть свои слабости, свои тараканы, свои заморочки… — … свои скелеты в шкафу… — подсказывает Чимин. — … своё дерьмище, - азартно перечисляет Джин, - …своя мерзотность в характере, …своя способность ломать всё к едрене-фене, …своё занудство, …свои неуместные взбрыкивания, …свои истерики как у пубертатных фотомоделей, …своя пиздапротивность, …свои необоснованные психи… — Сам ты пиздапротивный! И у меня никогда не было необоснованных психов! — психует Шуга. — А я и не говорил, что это про тебя! — ржет старший хён. — Хотя, если ты настаиваешь… — Ладно, не перечисляй, все уже поняли, — примирительно бурчит Намджун. — Общая мысль, я думаю, ясна. — Вот я, лично, не считаю, что реальность уж так прямо сильно отличается от представлений фанатов, — осматривая моновский язык, возражает Хосок. — Мы, в общем-то, хорошие люди… — А некоторые — вообще само совершенство, — уточняет Джин. — Не буду показывать пальцем, хотя это я про себя.       И тычет своим совершенным указательным непосредственно в свою тщательно причесанную совершенную макушку. — Арми и не могут быть объективными, если уж так-то, — немного лениво размышляет Юнги. — Они изначально предвзяты, потому что любят нас…       Намджун кивает. — Думаешь, лучше мнением хейтеров тогда поинтересоваться? — ехидничает Хосок и хмурится. — Вот уж кто кристально объективен — не будешь успевать внебрачных детей миру предъявлять… — В нашей непростой жизни лишь бы тебя в любовники президенту Кореи не записали — остальное худо-бедно можно пережить, — булькает в свой многострадальный кофе Джин.       Чонгук с Тэхёном, тихо прошмыгнувшие в кухню в разгар беседы, трут глаза изо всей силы и таращатся на хёнов: — У президента Кореи есть любовник??? — У нынешнего??? — Вот! — тычет в него пальцем Намджун. — Вот так слухи и рождаются! — Я где-то читал, что самыми объективными могут быть только маленькие дети и животные. — У нас в арсенале есть и те, и другие, и оба выберут меня, да, Гукки? — улыбается во все щеки Тэхён и берет на руки Ёнтана. — Отсюда вывод: я — лучший среди бантан. Зе бест оф зе бест, как говорится! — Если ты имеешь в виду того маленького ребенка, который буквально час назад стонал «Да, детка!», — мурлычет, наклонившись над столом, Чонгук, — то твои ежедневные действия носят преступный характер и подпадают под статью… — О, избавьте нас от своих маленьких грязных секретиков, — просит Джин, прикладывая к пылающим щекам холодный половник. — Для грязных маленьких секретиков их каждую ночь слышит слишком много людей, — упирается руками в бока Юнги. — Ты ему хоть рот затыкай чем-нибудь, малой, я серьезно. Наши соседи — солидная пожилая пара. Они за всю свою жизнь столько стонов друг от друга не слышали, сколько за одну ночь от вас… — В каком месте интересный разговор, поднятый нашим умным и проницательным лидером, превратился в воспитательную беседу против вигуков, я не уловил? — играет бровями Тэ, но натыкается на укоризненный взгляд Намджуна и опускает глаза. — Но доля истины в словах Тэхёна есть — дети и животные действительно могут безошибочно определить, какой человек плохой, а какой — хороший.       Намджун ставит свою кружку в посудомойку, собирает осколки попутно расхераченного стакана и закрывает дверцу. — Предлагаю тест! — вопит Хосок и хватает Ёнтана на руки. — Танни, выберешь самого «зе бест оф зе бест» бантана?       Ёнтан внимательно смотрит на этого спонтанного человека и как-то подозрительно принюхивается, от всей души, видимо, надеясь, что такой внезапный всплеск активности в его сторону вызван алкоголем, а не каким-нибудь рецидивом шизофрении. — Ёнтан необъективен, — протестует Чимин. — Он выберет своего хозяина, это же понятно. — О, мой друг, ты недооцениваешь всю вероломность характера этого своенравного животного, поверь мне, — смеется Тэхён. — Почему, к примеру, из двух рядом стоящих пар кроссовок он нагадил именно в мои, а не в чонгуковы?       Чонгук вспоминает прыгающего накануне по гардеробу в одном недонадетом кроссовке Тэхёна и прыскает в свой многослойный бутерброд: — Потому что животное (и ты, Джуни-хён, уважаемый лидер-сонбенним, как никогда… то есть… как всегда прав) — это самый объективный судья в данном споре. — Да-да, Танни, — тихонечко, наклонившись к псу, шепчет Чимин. — Это тебя только что злобный нехороший макнэха обозвал «животным»… — Предлагаю устроить тестирование посредством Тантана! — стаскивая со стола сосиску и тихонечко скармливая ее довольному во все щеки собакену, провозглашает Хосок. — Сегодня! — Сейчас не получится — нас с Юнги полчаса назад ждут в студии, — спохватывается лидер и впрыгивает в кроссовки. — Давайте, вечером? — Я с вами! — кричит ему вслед Тэхён. — И я! — кричит Хосок. — Ты же потом на локацию, да, Джуни? Хочу посмотреть на тебя красивенького! — А я, пожалуй, останусь… — как-то очень уж глубокомысленно улыбается Чимин. — Присмотрю за Ёнтанни, да, мой милый пёсик?.. — Подкуп избирателя карается суровым корейским законом о прозрачных демократических выборах, ты же понимаешь? — уточняет, натягивая куртку, Сокджин. — Я — на примерку.       Чонгук надевает наушники и скрывается в недрах комнаты, послав Тэ на прощание ехидный воздушный поцелуй. — Итак… — бормочет Чимин, когда за парнями захлопывается дверь. — Чем займемся, малыш?       Ёнтан окидывает его подозревающим взглядом и гордо удаляется под диван, давая понять, что его планы ни в каком пункте не совпадают с чиминовыми.       К вечеру большинство общагообитателей возвращается в место дислокации, и у Ёнтана начинаются поистине тяжелые времена на фоне резко обострившейся всеобщей корыстной любви. — Тякая холесяя собацька… — сюсюкает Хосок, почесывая Ёнтану пузико. Ёнтан, в принципе, не против, и местами очень даже за, но вот это обращение с ним как с детсадовцем его глубоко оскорбляет. Так глубоко, что Хосок в итоге идет перебинтовывать палец, а Джун даже собирается везти его в госпиталь проверять на бешенство. — У Ёнтана нет бешенства, вы вообще уже, что ли? –возмущается Тэхён. — Не подходи к этим жутким людям, донсенни, они тебя бешеным обозвали. Иди, хён тебя покормит…чем-нибудь вкусненьким… — … если хёна пустит к холодильнику властелин кухни, ты хотел сказать? — разворачивает свои плечи в дверном проеме Сокджин. — Ты, Ёнтаха, должен помнить основное армейское правило: держись поближе к пищеблоку, и будешь жить припеваючи. — Да, чем старше наш Джинни-хён, тем чаще он гуглит армейские темы… — разваливается на диване Юнги. — Армия близко! Не забывай об этом, Ёнтанни, старший хён — уже, считай, отрезанный ломоть. Иди, будем передачу про животных смотреть. Смотри, какая сучечка на экране. — Не показывай моему малышу эту порнуху, — вопит Тэхён и утаскивает Тантана в комнату.       А в комнате уже с невинным видом сидит Чимин, разложив на тэхёновом покрывале груду всевозможных собачьих игрушек. — Смотри-ка, Танни, чего хён тебе накупил! — умиляется он, рассматривая игрушки даже с большим энтузиазмом, чем пес. — Тут и утка резиновая, и косточка плюшевая, и… какая-то шершавая херь… и шуршащая херь какая-то… и еще одна херь… с колокольчиком, смотри!       Ёнтан забирается на кровать, устраивается на подушке, растянувшись в полный рост, и до сходства с заинтригованным зрителем в цирке ему, разве что, ведерка с попкорном не хватает. — Ты, пёсель, помни одно: я в армию уйду позже всех, значит мне и придется стать твоим опекуном, пока эти товарищи будут топтать ипподром… — Плацдарм! — поправляет его заглянувший в комнату Намджун. — Не суть! — ржет Чонгук. — Вдвоем мы с тобой останемся — ты да я. Думаю, выбор тут очевиден! — Просто удивительно, как сильно семь человек, сплотившись, могут за один вечер заебать одну отдельно взятую маленькую собачку, — умиляется появившийся в дверях Юнги, с сочувствием разглядывающий Ёнтана, изображающего на подушке временный глубокий обморок. — Он теперь выберет, скорее, нашего сварливого дворника, чем кого-то из вас, друзья. — А вот мы сейчас и проверим, — предлагает Джун и широким жестом приглашает всех в гостиную, смахнув мимоходом со стены какую-то сувенирную штуку, слава богу, небьющуюся.       Бантаны рассаживаются в ряд, водрузив несчастную собаку на подушку в центре гостиной, и с ожиданием и затаенными надеждами ожидают собачьего объективного решения. — Итак, Ёнтан, тебе предстоит решить, кто из твоих хёнов — самый лучший человек, — провозглашает лидер. — Зе бест оф зе бест! — поддакивает Тэхён.       Ёнтан окидывает недоумевающим взглядом семь коленопреклоненных странных людей и, кажется, о чем-то напряженно размышляет. — Помни о том, кто твой хозяин, — глубоким пророческим голосом напоминает Тэ. — Эти-то — так, люди пришлые, а нам с тобой еще всю жизнь жить.       Пес немного морщится, намекая, что перспективка, вообще-то, так себе, и отворачивается к окну. — Ёнта… — Стоп! — останавливает Чимина лидер. — Это неправильно! Кто его первый позовет, к тому он и пойдет. Так что, по логике, нужно звать сразу всем. Хором.       Все кивают, ибо разумно. — Танни! — гаркает дружный хор довольно натренированных глоток.       Собака вздрагивает, подскакивает на месте, и, поскуливая, делает несколько испуганных шагов назад. — Вы так его испугаете, и он до конца жизни ни к кому вообще не пойдет, — смеется Шуга и тихонечко вытаскивает из кармана сухарик. — Эй, хён, нечестно! — вопит Чимин, но Шуга невозмутимо засовывает сухарик себе в рот, мол, что, уже и перекусить нельзя? — А-а-а… ты себе… все равно нечестно! — Что ж мне теперь с вами, придурками, смертью голодной помереть? — возмущается Юнги, подмигивая Тантану, мол, спокойно, бро, у хёна и для тебя лакомство найдется. — Да пиздец, я еще с ужина посуду составить в мойку не успел, голодающий! — возмущается Джин. — Ладно, — решает лидер. — Давайте просто сидеть, молчать, и рано или поздно Ёнтан сам к кому-нибудь да подойдет. — Поверить не могу, что подписался на этот дурдом, — закрывает Джин лицо ладонями.       Минуты в молчании текут медленно и как-то некомфортно. Особенно некомфортно Ёнтану, за которым пристально наблюдает семь пар глаз, и у некоторых из них взгляд близок к угрожающему. Пес топчется на одном месте, но приближаться к этим странным людям не решается. — А чего мы молчим-то? — хихикает Чонгук. — Он, по ходу, обо всех нас не очень хорошего мнения. — Иди сюда, Танни… Иди к хёну… — Мне кажется, или у мелкого пунктик на слово «хён»? — ерошит макнэ волосы на голове Тэ. — Хочешь, я буду называть тебя так в постели? — Нееее, лучше, как обычно, «мой повелитель»… — ржет Чонгук. — Еще немного, и придется вызывать сексотравматолога на дом, — снова прикрывает лицо ладонью Джин. — Почему это? — взбрыкивает Тэ. — Потому что, если я еще услышу хотя бы одну подробность вашей постельной жизни, я поотрываю вам яйца и скормлю их Ёнтану. — Фу, Танни, ты видишь, с кем ты живешь — два извращенца и один членовредитель, — обращает внимание песика на суть беседы Хосок. — Да, и члены тоже поврежу, обещаю, — кивает Джин. — Ладно, мне это надоело, — фыркает Юнги. — Собака, последний раз тебя спрашиваю, кто из нас — самый хороший человек. Не ответишь, я за Холли поеду, она меня еще никогда в жизни не подводила. — Потому что обычно — это твоя прерогатива, — тюленит Джин.       Шуга открывает, было, рот, чтобы от души пошатнуть институт хёнства в Корее нелицеприятным матерным высказыванием, но тут в прихожей раздается стук отрываемой двери, и Ёнтан, навострив уши, уносится встречать гостей.       Когда менеджер Седжин с довольным Тантаном на руках входит в гостиную, бантаны все еще сидят на полу, разочарованно переглядываясь. — А чего это вы тут сидите? — удивляется менеджер. — Медитируете? — Примерно, — бурчит недовольно Чимин. — Добро пожаловать, менеджер-ним. — Чего? — глядя в их расстроенные лица, пытается понять Седжин. — Да так, ничего… — смеется Джин. — Хороший ты человек, хённим. Просто знай это. — Знаете, что, так нечестно! — возмущается Тэтэ, когда менеджер, раздав указания и огласив распоряжения начальства, покидает общагу. — Надо повторить. — Слышал, Танни? — теребит собаку по холке Чонгук. — Завтра — второй тур. Готовься.       И Ёнтан медленно уходит на свою подстилку, ложится и очень показательно закрывает лапой нос. И если бы в его собачьих лапах можно было хоть как-то удержать карандаш, он бы уже сейчас выводил первые строчки письма, и гласили бы они примерно следующее:       «Милый дедушка, Константин Макарыч, сделай божецкую милость, … увези меня отсюда, а то помру…»       А пока что объективный друг человека тихонько размышляет о том, где в этой огромной шумной общаге можно так спрятаться, чтобы искали его долго-долго всемером и не нашли примерно… никогда…