На ладонях начертано

Огонь ревёт, взрываются стёкла, а собственный отчаянный вопль звенит в ушах — он ничего не понимает и желает лишь одного — чтобы этот ад, наконец, закончился. Но его никто не слышит, никто не приходит на помощь, а кричать не получается. Слёзы душат или это угарный дым? Тихий голос, сиплый, с присвистом: — Тихо, дитя, не плачь. И холодные пальцы, сжимающие его горящие ладошки. Всё черным-черно, не видно и собственного носа. Только запах спёкшейся крови горечью встревает в горле и что-то мягкое смыкается на плечах. От облегчения и страха подкашиваются ноги, хочется орать в голос, но голоса нет, а в рот заливаются холодные слёзы. — Тебя никто не тронет. Никто больше. Воздух выстужен, холод дерёт босые ноги, а ледяные костлявые пальцы лежат на лопатках, прижимают к пропитанной тленом и холодом груди. Огня не видно. Только мрак и тихий шёпот, неумело складывающий звуки в какой-то мотив.

Колесо Сансары делает круг.

Неудачник — это судьба. Глупо жаловаться, что на лбу у тебя это крупным печатным шрифтом написано. Всегда так было или просто в какой-то определённый момент богам на потеху у тебя вдруг нога запинается за пятку другой? И ты летишь вперёд, зная, что раздерёшь ладони об асфальт и щебень, что колени будут саднить, а вслед потревоженными птицами взовьётся чужой смех. Это неизбежно, падать, когда спотыкаешься, на землю или в чужие руки. Реборн как-то не тянул на барышню из дешёвых любовных романов, а этот каланча — на принца из тех же бульварных книженций. Ни извинений, ни прощаний, ни даже улыбки — глаза в глаза и разбежались, будто ничего не случилось. Реборн запнулся об торчащую из земли арматуру, обернулся, потирая жгущую ладонь, — тот парень глядел ему вслед. Задумываться о случайностях вошло в привычку. О нереальной удаче, граничащей с глупейшим невезением. Вселенная, тебе весело? Не встреть он как-то ту женщину с доброй улыбкой, сидел бы среди этого цирка уродов? Сраный медиум, каскадёр-неудачник, военный, учёный, китайский Будда, стюардесса, он сам, первоклассный киллер, и мать Тереза во главе всего этого представления. Кажется, так начинаются дерьмовые анекдоты? Собрались итальянец, китаец и япошка и так далее, по накатанной. Не хочется даже просто додумывать, дело дурно пахнет — и прикасаться не надо. Луче давно и безнадёжно беременна, Скалл, великий лишь в его мечтах и кавычках, так же безнадёжно болен на голову, как и Колонелло с отшибленным чувством такта, как и Лар с её гиперчувствительностью и тяжёлой рукой. Относительно нормальными кажутся Верде себе-на-уме, непробиваемо-спокойный Фонг и жлоб Вайпер. И последнего Реборн искренне понимает и поддерживает, потому что участвовать в этом цирке ни у него, ни у этого медиума нет ни единого желания — оба здесь исключительно денег ради. Но они участвуют. Словно на супер-клей посажены — сидят, не рыпаются, позволяют брюхатой мамаше разливать чай и раздавать домашнее печенье. Реборна стошнило бы, выпей он глотком больше. В какой-то момент ему кажется, что шутки богов становятся злыми. Потому что, несмотря на все его убеждения, на мерзкий характер и откровенную вражду с большинством собратьев по несчастью, он привыкает к этому шуму. Это не странно, но отсутствие раздражителей в лице Скалла и Колонелло, Лар и Луче с её посиделками как-то… не так ощущается мир без этих надоедливых людей. Н Е У Д А Ч Н И К Судьбой предрешено оставаться в тени и в тени подыхать. Тебя никто не увидит за личиной лицемерного говнюка. Захлёбывайся в бессилии и отчаянии, ну давай же, давай! Сущей глупостью было полагать, что всё, что он имеет, не сможет исчезнуть в один момент. Фонг называл это кармой и улыбался так спокойно и мерзко, что Леон только чудом оставался на его плече, не меняя форму. В этом его спокойствии было столько недосказанных слов, столько насмешки в этих глазах, в этой улыбке… Фонг его откровенно бесил. Больше Скалла, придурок-на-байке был злом привычным и терпимым, а вот китайская обезьяна заслуживала в его списке ненавидимых вещей почётное первое место. Сразу после брюхатой с её чаем, мерзким даже на вид. Пустышка жжёт грудь.

Колесо Сансары делает круг.

— Будешь хмуриться, морщины появятся, знаешь. Что-то больно тычется в лоб. Реборн, слишком сильно задумавшийся, поднимает растерянный взгляд и запоздало отскакивает назад. Парень перед ним усмехается. Каланча, сутулится, прячет свободную руку в карман толстовки. Капюшон её раздувает потоком от пронёсшейся позади него машины, буквально полметра — потоком бросает немного вперёд.

Ещё один круг?

Реборн присматривается, с подозрением отходит на шаг назад. Ну, обычный пацан, разве что наглый и такой же спокойный, как Фонг. Даже от щелчка предохранителя не дёргается, только поднимает уголок рта, обнажая пару клыков. Угрожает одним фактом своего существования. — Кто ты? — резко бросает Реборн, предупреждающе взводя курок. — И что тебе нужно? Пацан склоняет голову к плечу, в последний момент дёрнув ей так, будто в шее механизм внезапно слетел с шарнира. Как-то резко, дёргано, что шейные позвонки хрустят и хруст этот мурашками отдаётся в спине Реборна. Улыбается жутко и смотрит насмешливо, снисходительно. И вопросы игнорирует, беспечно шагая навстречу. Реборн не похож на барышню, а каланча — на примерного воздыхателя. Реборн шипит, пытается пнуть своего спасителя и отпрыгивает в сторону, вырывая свою руку и с бешенством вскидывая пистолет. Как же… бесит.

И ещё. Вхолостую?

Неестественно высокий, спокойный и жуткий. Тонкокостный, худой, будто швабра. И волосы эти, неровно остриженные, лохматые, выгоревшие в рыжий. Джинсы, на коленках подранные, кеды разношены и потрёпаны так, будто их сквозь мясорубку пропустили парочку раз забавы ради. — Грёбаный слендер, — разъярённо бросает Реборн. Пацан ухмыляется шире, ему по вкусу. — Как хочешь, дорогуша, — тихо, на грани слышимости говорит он в ответ. Дорогуша, подумать, блядь, только. Цирк уродов не кажется таким уж забавным, Шахматная голова отдалённо напоминает того ублюдка-слендера. Такая же лыба, такие же неестественные худоба и рост. Было б контрольным услышать от него мерзкое «дорогуша». Но этот хотя бы молчит. Реборн не жаловался, в общем. В напарники получить Колонелло не так уж и плохо, ладили они на уровне «я тебе не мешаю, ты — мне». И это оправдывало себя — ни этот снайпер, ни он сам не провалили ни одного задания. К чему это вообще? На лбу у него, что ли, написано, что ему хочется запнуться? — На руках, дорогуша. На руках — на лбу тебе никто писать не станет, — насмешливо роняет слендер, потрясая чужими ладонями. Реборн рычит, вырывается из его хватки. Тот спокоен, ухмыляется по обыкновению уголком губ, обнажая пару клыков. Голос у этого тихий, сиплый, похож на сквозняк и скрип петель. И до костей пробирает, как тот же сквозняк. Реборн бы и рад засадить ему между глаз парочкой пуль, но в последний момент всё из раза в раз идёт не так. Он даже Леона носил Верде на осмотр — осечек никогда его верный друг не давал. Но дуло смотрит, щелчок курка есть, а выстрела — нет. Слендер ухмыляется той жуткой улыбкой, щерится, показывает клыки. И глаза его в этот момент горят, именно горят изнутри дьявольским жёлтым пламенем; карий выгорает, плавится, становится жидким проржавевшим золотом. Такси уезжает, а через мгновение оказывается всмятку на ближайшем же перекрёстке.

Снова?

Осечка, выстрела всё ещё нет. Слендер скалится, сам подставляет лоб под дуло, вдавливает в кожу, сжимает ладонью, вынуждая жать на спусковой крючок — выстрела нет. Он беспечно тянет: — Ты по мне настолько скучал? * Реборн нечленораздельно рычит. И послать бы, и высказать, насколько этот ублюдок его достал. А в итоге выходит: — Катись к дьяволу! — Я бы рад, дорогуша, — он дёргает головой, будто в такт неслышимой музыке, дёргает ещё и губами в странной гримасе, глаза его темнеют, тьмой наливаются, будто это нормально — из кислотно-жёлтого в антрацитово-чёрный. — Но в следующий раз, ладушки? — и голос такой приторно-сладкий, пробирающий, с присвистом. Реборна пробирает, до костей, до самого мозга, прошивает насквозь. Потому что сказать слендер хочет иное, а что — чёрт его знает. И глаза эти дьявольские, подёрнутые задумчивостью. — Разговаривать с воздухом, знаешь, далеко от понятия «здоров», — вдруг словно случайно роняет Верде, проходя мимо с планшетом, перебирая бумаги; притормаживает перед зеброй. — Переходить дорогу на красный, к слову, тоже. Идиот. Реборн готов его придушить — слендера видит один лишь он. Цирк уродов, точно. Реборн и забыл, каково это, хлебать этот чай дерьмовый вприкуску с печеньем, до того давно были их последние посиделки, всё работа да работа. Луче без брюха в кои-то веки, смотрится не привычно, но вполне себе нормально. Вайпер бубнит, примостившись рядом с ним, и Реборн жалеет, что когда-то сел между медиумом и Фонгом. Потому что собачатся те аккурат через его бренное тело. Шахматная голова взволнован. Теребит набалдашник железной трости, улыбается нервно и как-то отстранённо, откровенно игнорирует все вопросы, даже от Луче — хотя её уж он никогда игнорировать не смел. Реборн бы позлорадствовал, но как-то не в настроении. Ублюдок за плечом насмешливо склоняет голову к плечу. Н Е У Д А Ч Н И К — Съебись. Струя дыма была направлена в вытяжку под потолком. Реборн стряхнул пепел и сунул фильтр между зубов. Поднялся, отошёл к окну, не глядя на ублюдка. — Ну-ну, дорогуша. Неужели не скучал? — Съебись, — со всем терпением повторяет Реборн. Слендер пожимает плечами, усмехается уголками губ и подходит со спины. Реборн бы напрягся, но опаски не чувствовал, расслабился непонятно почему. Он бы задумался об этом, если бы ублюдок не притёрся к нему, словно изголодавшийся по ласке кошак. Мог бы — заурчал бы, ей-богу. — Бросай курить, дорогуша, это вредно. От вредных вещей надо избавляться. — От тебя избавишься, — мрачно фыркает Реборн. — Мог бы — давно б пристрелил. — А так ручки марать, нэ? — издевательски тянет ублюдок. — Ну давай, только сначала вот это. Одолжишь? — и тянет пальцы к недокуренной сигарете. Реборн резко выдохнул, распахнул окно и вышвырнул её к хренам. — Ты жесток, дорогуша, — обиженно тянет слендер. — Неоправданно жесток. Всё бросаешь на произвол судьбы. Реборн хмыкнул. С ублюдком-то, и ласково? Ага. И что бы значило его это «бросаешь», а? Лишь потом понимает — упустил из виду тот момент, когда турка залила газ. Н Е У Д А Ч Н И К На лбу написано или ещё где — карма или что там представляют как Судьбу? Ответственный момент, снова роль кисейной барышни, запнувшейся, чтобы упасть в кольцо спасительных рук. Нет, это рок или карма, или ещё какая-то чушь — блядь, сколько можно-то, а?! В этот раз не пятка, не камень и даже не шнурки — шальная пуля жжёт грудину. И перья. Много перьев. Угольно-чёрных, что куски мрака. Они разлетаются по комнате, точно легчайший пух. И всё, чего касаются, — разгорается жарким кислотным пламенем. Реборн ослеплён, Реборн заворожен, околдован и просто пялится. Неестественно тонкий, сутулый и жуткий, с изорванной со спины толстовкой, измоченной чёрной кровью. И крылья — обглоданные кости с остатками угольно-чёрных перьев. Ангел смерти, а? — Я знал, что ты скучал, но неужели настолько? Вроде бы усмехается, а озноб берёт. Или знобит от того, что крылья смыкаются, отгораживая их от кислотного пламени, пожирающего абсолютно всё. Беспросветный мрак, затухающая боль в груди и тихий шёпот: — Снова рано, дорогуша. Может, в следующий раз? Смеяться или орать? Нет сил — голоса в том числе. Только кровавая пена на губах и далёкий панический голос Верде где-то там, далеко-далеко. Улыбается, ублюдок, со спины обнимает так нежно костлявыми крыльями, словно кутает в кокон из холода и перьев и желает сберечь. Словно действительно хочет этого, словно… Сжимает твёрдыми ладонями его собственные, прижимает к простреленной груди и что-то неразборчиво шепчет. Запоздало Реборн понимает — напевает мотив. Неудачник. Крупными жирными буквами на всё лицо. Везунчик, отмеченный дьяволом и богами. Говорят, по глазам видно, на лице написано. Брешут — Судьба режет прямо по коже, пишет на ладонях: кто ты, что ты и сколько тебе давиться кровавой пеной.

Колесо Сансары делает круг.

Реборн люто боится огня. И умирать. Реборн. Перерождение? Ещё и ещё. — Мне страшно… Ребёнок дрожит, жмётся к нему, словно видит в его лице своё спасение. От огня, от слёз, от боли. А он укрывает его своей тенью, кутает во мрак, позволяет себе прижаться холодной щекой к мягким смоляным волосам, сжимая маленькие ладошки в своих, крупных и костлявых. — Всё будет хорошо, дитя. Это просто кошмар. Тебя никто не тронет. — Правда? — глаза доверчивые, угольно-чёрные. Тсунаёши гладит мальчика по голове, обнимает так нежно, словно боится разбить, обходит стороной лопатки с пробивающимися из-под кожи отростками. Перья трепещут, осыпаются с его потрёпанных крыльев, устилают всё вокруг мягким ковром. — Правда, — улыбается он, стирая с детских щёк горячие слёзы. — Ангелы не умеют лгать. Ангелы. Но не дьявол.

Колесо Сансары снова делает круг. Вхолостую.

Это дитя никогда не вернётся в круг. Тсунаёши умеет чертать по ладоням.*