От любви до ненависти один шаг

      Я стою в пустой, холодной комнате. Мои руки скованы цепями, они висят над моей головой, прочно прикованы к стене. Здесь так темно, что я не могу разглядеть собственных ног, только чувствую, что пальцы онемели от холода. В животе неприятно сводит, зубы начинают стучать. Везде абсолютная тьма, только посередине видна высокая фигура. Она приближается и я вижу лицо отца, вырисовывающееся во мраке. Он ближе и ближе. Тонкие руки медленно поднимаются и удобно ложатся мне на шею. Большой палец правой ладони почти нежно поглаживает горло, потом спускается чуть ниже и давит под кадыком. Крепкие пальцы сцепляются на моей шее мёртвой хваткой. Я не могу дышать, из моего горла вырываются хрипы и свисты с редких скрежещущим визжанием. Я кашляю, задыхаюсь, корчусь в судорогах, абсолютно беспомощный и уверенный в своей смерти, и… и просыпаюсь весь в холодном поту, со сброшенным на пол одеялом, освещаемый лунным светом, пробивающимся через щель между плотными занавесками.       Ещё около двух минут я не могу отдышаться, распластавшись по всей кровати, в панике вперив глаза в полосу света на потолке. Вообще, кошмары мне снятся часто и, наверное, уже давно пора привыкнуть к этому, но я не могу. Каждый раз я переживаю это как будто наяву. И каждый раз всё становится ещё хуже. Дыхание почти выровнялось, неприятный комок почти отступил от горла. И я снова пытаюсь уснуть, слазив перед этим за одеялом, стараясь не слезать с кровати. Поплотнее заворачиваюсь в одеяло, отворачиваюсь к стене и стараюсь уснуть, рассматривая абсолютно однотонную стену. Но сон совсем не хочет приходить и я резким движением разом смахиваю с себя одеяло так, что часть валится с тихим шуршанием обратно на пол. Не могу лежать, я встаю и, сам не знаю зачем, выхожу из комнаты без какого-либо шума. Коридор слабо освещён светом из маленького оконца, расположенного в самом конце. Ноги сами несут меня к комнате немца, хотя он наверняка уже спит. Сколько вообще времени? Но мои предположения неверны. Из дверной щели виден слабый, почти незаметный, свет. Легонько, почти неслышно стучу ногтём по дереву, чтобы не создавать много шума, и, не дождавшись какого-либо ответа распахиваю дверь. Не объясняясь, молча я вхожу в комнату, тихо захлопывая дверь, и, судя по всему, несколько удивляю немца. Он сидит где-то между фортепиано и книжным шкафом, весь скрюченный, большие глаза настороженно выглядывают из кучи бумажных листов, сложенных как попало на коленях и торчащих во все стороны. Рядом стоит свечка в опасной близости от сухих бумаг и свисающего с фортепиано вязаного платка, еле как освещая маленький уголок комнаты.       — Ты… ты чего не спишь? — настороженным шёпотом интересуется Рейх. Его лица почти не видно.       — Просто не спится на новом месте, — отвечаю я громким шёпотом, подходя к немцу и присаживаясь на колени напротив него. — А ты?       — Пишу музыку, но сегодня у меня совершенно не выходит, — немного рассерженно отвечает клыкастик, перечёркивая что-то несколько раз в начале листа и ещё больше скрываясь, почти полностью сложившись пополам. Мой взгляд падает на маленькие часы, стоявшие на одной из полок шкафа. Полчетвёртого.       — Ты вообще спать ложился? — Мой голос приобрёл в тот момент какое-то сходство с голосом родителя, отчитывающего нашкодившего сынишку. Возмущённый, но в то же время любящий, внушающий какую-то лёгкую вину за свой проступок.       — Нет, — отвечает немец, как будто это само собой разумеющееся. — Я редко ложусь раньше четырёх. Как-то не спится. — Он снова что-то черкает в записях и едва заметно хмурится. Потом с каким-то раздражением сметает все бумаги в одну стопку и, не выравнивая их, кладёт на письменный стол. Приоткрывает окно и возвращается на своё прежнее место, прижимаясь боком к стене.       — Знаешь, у меня есть идея, — начинаю я, сам от себя не ожидая. -Хочешь я тебе почитаю? Говорят, помогает от бессонницы. У меня с собой есть несколько русских книг.       Немец думает несколько секунд и соглашается. Я ухожу в комнату за книгой и беру первую, подвернувшуюся под руку. Пока иду босиком по холодному полу коридора рассматриваю свой выбор. «Ася» Тургенева. Моя любимая книга. Почему бы не начать знакомство немца с русской литературой с неё?       Я прохожу и сажусь прямо рядом с Рейхом так, что мы почти соприкасаемся плечами, пододвигаю к себе поближе еле светящуюся свечку и начинаю чтение. Я читаю ему всю книгу, потому что немец и слова не может прочесть по-русски. Мы сидим в абсолютной тишине, нарушаемой только тихими шепотками догорающей свечки и песнями сверчков под окном. Вокруг нас полумрак, от окна идёт сквозняк, продирающий до костей, но в нашем углу очень тепло, маленькое королевство уюта, состоящее из напевного голоса, читающего книгу, жара свечи, наших с Третьим неловких стычек голой холодной кожей к такой же коже, от который история прерывается на несколько секунд, а мы отскакиваем друг от друга в считанные секунды и маленькое пианино, скрывающее нас от целого мира. «У счастья нет завтра, — заканчиваю я и захлопываю книгу, начиная комментировать её. — Нельзя откладывать счастье на потом, может быть поздно. Каждый из нас когда-нибудь совершал поступки, о которых впоследствии приходилось сожалеть. Это могло быть действие или слово, сказанное сгоряча. А вот из-за слова, вовремя не произнесённого вслух, счастье прошло мимо главного героя». Я поднимаю глаза от пола и встречаюсь ими с глазами Рейха, устремлёнными на меня. За окном светлеет, мы сидим вдвоём близко-близко, опять случайно касаемся друг друга, неловко отдёргиваем кисти рук в противоположные стороны и смотрим друг другу в глаза, робко, неуверенно, но остаёмся рядом, не зная что сказать друг другу, переполненные кучей несочетаемых, сильных чувств.