Девочка-война

Она стирает кровь с лица тыльной стороной ладони без перчатки и скалится. В ее голубых глазах сталь и ни капли человечности. Она наступает ногой на запястье мужчины, что хотел было потянуться за пистолетом, чтобы хоть что-то сделать, и давит черным ботинком так, что через мгновение Дазай слышит, как ломаются кости и как кричит в агонии их последний враг. В Накахаре Чуе абсолютно нет жалости. И Дазаю это чертовски нравится. — Сдохни, кусок дерьма, — зло выдыхает Чуя и, достав нож, одним движением перерезает мужчине горло. Он давится кровью и задыхается, а из глаз катятся слезы. Отвратительно. Хотя на пороге смерти от рук Накахары Чуи все выглядят так: растоптаны, омерзительны в своем откровенном страхе и непонимании того, как одна хрупкая девушка может расправиться с нескольким десятком бандитов практически голыми руками. Они так смешны. Дазай усмехается и направляется к напарнице, перешагивая через трупы. Чуя снова сделала всю грязную работу. Какая же она очаровательная. Восхитительная. Девочка-война. Его девочка. — Мы закончили, — Дазай наклоняется и выдыхает эти слова ей на ухо. Она дергает плечом и оборачивается, встречаясь глазами с хитрым карим взглядом. — Пойдем домой. — Ты снова развлекался, ублюдок, ни хрена не делал, — рычит девушка и бьет его локтем под ребра. Дазай шипит и потирает место, где под бинтами уже давно не сходит темный синяк. Если бы Чуя захотела, таким ударом она бы легко сломала ему несколько ребер, но она всегда рассчитывает силу. Знает, что Дазай и без ее гнева — одна сплошная рана со шрамами и кровоподтеками. — Я не мог оторвать от тебя взгляд, ты ведь такая маленькая, вдруг бы потерялась в этой заварушке, кто бы тебя вытащил? — он ехидничает, зная, что Чуя ни за что не поймет скрытый подтекст. — Как же ты заебал, Дазай. — Еще даже не начинал! — улыбается, смеясь одним взглядом. Чуя дергает его за галстук и тянет на себя, а после кусает поцелуем. Ее тонкие губы сухие, покусанные, с привкусом вишневых сигарет. Дазай отстраняется, вдыхает глубоко запах чужой крови, смерти и ее альдегидных духов. Он пьянеет от этого запаха, но никогда ей не признается.

***

Они не любят друг друга, нет. К чертям собачьим чувства, когда Чуя сдавливает его шею, впиваясь ногтями в бледную плоть под бинтами. Дазай задыхается, хрипит, а Чуя продолжает его душить, отпуская лишь на грани остановки сердца. Его зрачки расширяются, когда он делает первый жадный вдох. — Сегодня ты держался дольше обычного, — фыркает она, наблюдая, как юноша кашляет и вдыхает спасительный воздух, приходя в себя, после чего припадает к его губам в мягком поощрительном поцелуе. Дазай сжимает ее не по-девичьи крепкие бедра. Она сидит на нем в одних брюках, рыжие волосы рассыпаны по плечам и спине, ниспадая на маленькую грудь с крупными розовыми сосками. Юноша приподнимается и убирает волосы назад, кусает ее в изгиб плеча, слыша, как она выдыхает. — Насмотрелась? — произносит он одними губами, щекоча покрасневшую после его зубов кожу. Его горло дерет, а на шее снова останутся следы, которые вскоре нальются фиолетовыми болезненными синяками. — Однажды я не успею разжать руки, и ты сдохнешь, — просто отвечает Чуя, забираясь руками ему под рубашку, чтобы разорвать бинты. Дазай знает, что этого никогда не случится. Эта игра, в которой никто не произносил правил, но они оба безоговорочно придерживались их. Она никогда не позволит ему задохнуться, так же, как и Дазай ни за что не позволит погибнуть Чуе от Порчи. Они смогут поймать друг друга, если милая Смерть подкрадется слишком близко. Не раз уже так делали. — Ненавижу тебя, крошка. — Взаимно, ты знаешь, — Чуя царапает его плечи, когда Дазай дергает ее за волосы, прогибая в спине. Он целует ее грудь, касается языком сосков, покусывая их, наслаждаясь тихими выдохами сквозь стиснутые зубы. Чуя всегда до последнего сдерживает себя, но, когда все стены ее самообладания рушатся — Дазай мучает ее до последнего, лишь бы слушать ее стоны.

***

— Как же ты меня бесишь, — она говорит тихо, пугающе. Нож пролетает в каких-то гребанных миллиметрах от щеки, срезая прядь темных волос, застревая в стене за спиной. — Виноват, — Дазай поднимает ладони вверх, зная, что на этот раз ему легко все с рук не сойдет. Он вновь не удержался от желания позлить ее, заставив ревновать. Дазай всегда выбирал для подобного высоких девушек с мягкими формами, пухлыми губами и сладкими улыбками, флиртуя с ними и целуя им щеки. Он выбирал тех, кто был полной противоположностью его напарницы. Все, чтобы заставить ее злиться, ругаться, взрываться гневом небольшого обжигающего вулкана. Его девочка-война. В такие моменты он не мог оторвать от нее взгляда, а его сердце оживало и билось предвкушающе быстро. Дазай ни за что ей в этом не признается. — Ненавижу тебя, мудак, — рычит она. Дазай уклоняется от удара и ловит ее запястье, но она бьет ногой по его ногам, с легкостью заваливая его на спину. Чуя смотрит на него холодно, сощурившись. Снимает перчатку и прикрывает глаза, выдыхая. Пощечина звонкая, сильная. Дазай прикусывает щеку изнутри и чувствует сочащуюся на язык кровь. Место удара горит. Дазай улыбается. Они не любят друг друга, нет. У них это просто не получается.

***

Чуя горячая, выгибается и раздвигает ноги, опираясь на холодную стену. Дазай расстегивает бляху ее ремня и стаскивает с нее брюки с нижним бельем, шлепая по небольшой круглой заднице. Она шипит и ругается, но позволяет делать с собой все что угодно. У них мало времени, блядски мало. Дазай надавливает на ее губы, и Чуя послушно облизывает его пальцы, прикусывая легко острыми зубами. Она почти никогда не бывает влажной, как другие девушки, сухая и очень чувствительная, из-за чего приходится с ней повозиться. — Хватит, — выдыхает он хрипло. Чуя выпускает его пальцы изо рта и прогибается еще сильнее, потираясь голой задницей о его стояк в штанах. — Черт… Чуя усмехается, оборачиваясь и смотря на горящие щеки напарника. Бесстыжая лиса. — Давай уже, не медли. Дазай надавливает на мягкий пульсирующий бугорок клитора большим пальцем и еще двумя влажными от ее слюны пальцами входит вглубь податливого тела. Чуя узкая и жаркая внутри, сжимается вокруг его пальцев, потом расслабляется и снова сжимается. Поступая подобным образом, она распаляет Дазая еще сильнее. Когда она так сжимается вокруг его члена, весь мир становится неважным, отходит на второй план. Второй рукой он расстегивает собственные брюки, приспуская их, находит презерватив в заднем кармане, зубами раскрывает его и раскатывает по члену. Дазай убирает пальцы и входит в нее одним грубым толчком, продолжая надавливать и гладить клитор так, как Чуе больше всего нравится. — Гкх… черт. — Громче, Чуя. — Пошел к черту… ха… Чуя сжимается при каждом толчке, когда его член входит полностью. Дазай сам срывается в громкие выдохи ей на ухо. Он прикусывает краснеющую мочку, сдавливает маленькую грудь сквозь одежду и слышит, как Чуя начинает тихо постанывать сквозь стиснутые губы. Чуя — маленький комок огня, об который Дазай с наслаждением и кайфом наркомана не может перестать обжигаться. Когда она рядом, его девочка-война, с пылающими волосами, обкусанными алыми губами и жгучим холодом глаз Дазай забывает обо всем, чувствуя себя нелепо живым. Чуя действует на него сильнее, чем все неудавшиеся попытки суицида. Она ненавидит его со всей горячностью. Она отдается ему со всей страстью. Она живет со всем исступлением, заставляя его делать то же самое. — Сильнее, Осаму, ох, блять… — Громче, Чуя. У них ни черта нет времени. Но Дазаю плевать, когда Чуя перестает сдерживаться и стонет так, что подгибаются колени и хочется кончить немедленно. В такие моменты юноше кажется, что он почти готов ей признаться…

***

Из сломанного носа капает кровь. Дазай задирает голову, прижимая платок, и морщится. Чуя рядом разрезает остатки грязных окровавленных бинтов и молчит. Осуждающе молчит. Зачем он нахрен полез туда один? Его могли убить, на этот раз окончательно. Дазай прекрасно представляет, о чем она думает. И даже не обижается, что за гневом, когда она сломала ему нос, она скрывала волнение. — Будет больно, — говорит она. Дазай открывает рот и сжимает зубы, когда она грубо впихивает небольшое сложенное вдвое полотенце. Пуля вошла в плечо и так и застряла. Глубоко, сука. Два ножевых Чуя уже зашила, осталось перетерпеть последнее издевательство. Рядом стоит полупустая бутылка виски, но алкоголь не слишком помогает. Дазай не хотел обращаться к медикам, не настолько уж он был плох, а для подобной ерунды у него была Чуя. Она справится. Всегда справлялась. Боль была адская. Дазай сжимал зубы и жмурился, чувствуя, как пот скатывается по вискам. Нос почти не дышал, но хотя бы перестал кровоточить, отчего он мог свистяще вдыхать через раз. Пытка, казалось, длилась вечно, но, когда Чуя легко шлепнула его по животу, юноша открыл глаза, осознавая, что самая острая часть закончилась. — Осталось зашить. Дазай позволил себе мутным взглядом зацепиться за ее нахмуренные брови, поджатые губы и сосредоточенное лицо. Она на него злилась. Сильно. Она ненавидела, когда Дазай без нее лез в гущу сражения, оставляя ее позади. Я — твое оружие, ты — наши мозги и победные планы, сказала она когда-то, используй меня правильно, а если так хочешь сдохнуть, рискуя без причины, обещаю, я сама тебя убью. — Чего улыбаешься, скумбрия? О, эта кличка. Значит, ее начинает отпускать. — Вспомнил кое-что забавное, шляпка, — отвечает он. Чуя делает последний стежок, отрезает нитку и откладывает все в сторону. Встает и отходит, доставая новую пачку бинтов. — То, из-за чего полез в самое пекло, а? — Не злись, Чуечка, я же здесь, сижу, даже почти живой. — Как же ты мне надоел. — А отвечая на твой вопрос — нет. Вспомнил, как ты грозилась меня убить. — Я делала это слишком часто, чтобы помнить каждый, — отвечает она и начинает обматывать его бинтами. Она наловчилась это делать так быстро и аккуратно, что Дазай просил ее перебинтовать его всякий раз, когда ему было лениво, хотелось ее подразнить или же в такие моменты, как эти, когда все тело было одной сплошной раной. — Чуечка, скажи, если бы ты убила меня, умерла бы ты следом? — Дазай произносит это в шутку, но сам цепляется за любую эмоцию на лице напарницы. Рука девушки дрогнула, а сама она заскрипела зубами, раздражаясь. — Если ты опять намекаешь на двойное самоубийство, то иди к черту, — рычит она, затягивая бинт сильнее нужного, отчего юноша ойкает. — Это другое, Чуечка, — усмехается Дазай. Она окидывает его странным взглядом и закатывает глаза, не отвечая.

***

— На колени, — Чуя приказывает. Они скрылись в темном коридоре огромного особняка, где сейчас, в банкетном зале, все развлекаются: пьют и танцуют, обмениваются сплетнями и ведут пустые разговоры. Дазай знал, как его напарница не любила подобные задания. Чуя всегда скрепя сердце облачалась во что-то иное, нежели ее любимый брючный костюм. Сейчас она стоит напротив в длинном черном платье с открытой спиной, черных перчатках до локтей и высокой прической. Ее алые губы растягиваются в предвкушающей улыбке, а взгляд голубых глаз из-под густых ресниц кажется подчиняющим. — На колени, — повторяет она и выгибает бровь, ожидая. Эти слова, даже без приказа в ее голосе, сбивают Дазая с ног. Он опускается подле напарницы, стараясь не показывать, что сам этого хочет почти так же сильно, как она. Чуя хмыкает и поднимает платье, позволяя Дазаю наблюдать, как ткань обнажает ее стройные сильные ноги. Юноша касается ее голени, ведет вверх, целуя острую коленку, касается крепких бедер, припадая губами к внутренней стороне, оставляя влажный след от языка. Гладит выше, подцепляя черное кружевное нижнее белье и тянет его вниз. Чуя выдыхает и разводит ноги. Она вплетает пальцы в его волосы, поглаживая за ухом, как какую-то псину. Это забавляет. Дазай знает, что, как только он коснется ее так, как она хочет, она вцепится в его волосы и не позволит ему отстраниться до самого конца. Дазай кладет ладонь ей под колено и поднимает ее ногу, закидывая себе на плечо, открывая себе больше доступа. Рука замирает в его волосах, а после дергает за пряди, намекая. Он хмыкает, облизывая губы, видя, какой на удивление влажной стала Чуя даже без прикосновений. — Так хочется? — выдыхает он. — Заткнись. Дазай снова усмехается. Он сильно сжимает ее ягодицы, вырывая еще один возбуждающий выдох. Он касается ее языком поначалу легко, дразня, надавливая на клитор мягко, обводя круговыми движениями, но даже от таких прикосновений она дергается. Чувствительная. Потрясающая. Чуя на вкус горько-сладкая, пряная. Дазай вдыхает аромат ее возбуждения, царапая ногтями ее ягодицы. До ушей доносится еще один отчетливый выдох. Юноша начинает ласкать ее сильнее, настойчивее, надавливая на пульсирующий бугорок кончиком языка, обхватывая его губами. Чуя дрожит, шипит довольно, дергает его за волосы, желая и отстранить из-за слишком настойчивых ощущений, и не отпускать от себя ни на секунду. — Пальцы. Хочу твои пальцы… агх… Дазай послушно выполняет ее просьбу, продолжая играть с ней, не делая давление и прикосновения языком такими, чтобы Чуя сразу кончила. Он проскальзывает во влажное нутро сразу тремя пальцами легко, девушка вся течет от возбуждения. — Осаму, я… Чуя сжимает его волосы так, что он не удивится, если она вырвет клок. Значит, уже скоро. Дазай снова вдыхает на полные легкие, ощущая, как собственное возбуждение накатывает на него девятым валом. Чуя вдруг стонет хрипло, отчего ему кажется, что он может кончить в штаны без каких-либо прикосновений. Господи, что она с ним делает? Чуя убьет его однажды… Его рыжая бестия, девочка-война, его личный палач. Она дрожит, ее потряхивает от возбуждения, поэтому Дазай начинает стараться лучше, еще усерднее, слыша в благодарность свое имя, срывающееся стонами, хрипами и шепотом с алых губ. Чуя резко замирает, а после выгибается напряженной струной в его руках, подрагивая всем телом. Дазай вынимает пальцы, продолжая касаться клитора лишь слегка, наблюдая, как последние вспышки оргазма накрывают ее с головой.

***

Чуя нагая лежит в постели, пьет вино и курит вишневые сигареты. Дазай садится на кровать рядом, рассматривая ее усталое лицо, свежие раны из-за недавней миссии и покрывшееся мурашками тело. На этот раз после Порчи она приходила в себя дольше обычного. Бледная и слабая еще вчера, сегодня к ней вернулись краски лица. Хотя, возможно, это все вино. — Сколько ты выпила? — Немного, бинтованное чучело, отстань, — отмахивается Чуя, делая еще одну затяжку. — Не видишь, я отдыхаю. — Вижу, — Дазай придвигается ближе к ней, забирает сигарету из тонких обманчиво хрупких пальцев и тушит в пепельнице. Чуя хмурится, но ничего не говорит. Берет бокал с недопитым вином, осушая его за два глотка. Откидывается на подушку и выгибается, хрустя позвонками. Дазай смотрит на ее вставшие от холода соски и усмехается. Накидывает на нее тонкое одеяло и прижимает ее к себе, согревая. Чуя утыкается холодным носом ему в шею, прихватывая зубами кожу выше бинтов. Целует в подбородок, а после в губы. Не кусается, а целует без намека на что-то большее. — Нежничаешь? — Имеешь что-то против? — вопросом на вопрос. — Нет. — Вот и помалкивай. Чуя продолжает целовать его. Она немного пьяная и пахнет своими вишневыми сигаретами. Дазаю нравится. — Ненавижу тебя, — выдыхает она, мягко касаясь губами его щеки и перебирая его волосы. Дазай обнимает ее крепче, поглаживая по спине. Улыбается. — И я тебя, Чуя.