Письмо, которое...

      Шикатани, стараясь не шуметь, прошлепал босыми ногами к зеркалу. Тамура ещё спал, и Шикатани не хотелось его будить. В конце концов, он должен заботиться о своем кохае. Да и, честно говоря, у него не было настроения слушать дурацкие шуточки. Влажные волосы неприятно липли к шее, и Шикатани, задумчиво скользя взглядом по нехарактерному для его жилья беспорядку, взялся за расческу. Посреди комнаты небрежно валялось черное шелковое белье, которое вчера Тамура до последнего не хотел снимать с него. Шикатани бросило в жар от воспоминания, как Тамура брал его сзади, просто оттянув слегка трусики и лаская его член и яйца через кружева.       Возле кровати кучей лежала одежда Тамуры вперемешку с его собственной. И только стол был почти идеально прибран, лишь на самом краю лежало так и не открытое письмо, вызывавшее у Шикатани досаду и раздражение. Надо было выбросить его сразу, но почему-то не поднялась рука. Расческа запуталась в густых волосах, и Шикатани начал тянуть её со всей силы, злясь и не замечая, что делает только хуже. Он так увлекся, что вздрогнул, когда чужие руки осторожно отобрали у него расческу и принялись аккуратно освобождать её из плена волос. Глядя в зеркало, Шикатани наблюдал за непривычно хмурым и сосредоточенным Тамурой.       — Ты когда-нибудь влюблялся? — неожиданно спросил он.       Шикатани невольно перевел взгляд на письмо, и Тамура не оставил это без внимания.       — От кого оно?       Наверное, если бы сейчас Тамура был, как обычно, ироничным и насмешливым, Шикатани не стал бы отвечать. Но Тамура смотрел на него спокойно и серьезно, и внутри у Шикатани что-то сломалось. Он обмяк, будто из него вынули стержень, и, прислонившись спиной к груди Тамуры, снова встретился с ним взглядом через зеркало. Теплые руки тут же обвились вокруг его талии, и почему-то от этого стало немножечко легче.       — Оно от Шо-чана — моего лучшего друга. Бывшего друга, — Шикатани помолчал немного, прикусив губу. — Ответ на твой вопрос — да. Мы были близки, как бывают близки друзья, и я не заметил, как влюбился в него. Он говорил, что я красивее всех знакомых девушек. И я — наивный дурак — решил, что тоже ему нравлюсь. Но когда я наконец-то его поцеловал, он… сбежал. Тогда я решил уехать из родного города и никогда больше не возвращаться.       — Но вы всё равно переписываетесь.       — Я не отвечаю на его письма. Я их даже не читаю.       Тамура в удивлении округлил глаза.       — То есть, он тебе который год подряд пишет в никуда, и ты думаешь, что ничего для него не значишь? Зря.       Шикатани не знал, что ответить. Он боялся даже думать об этом. Ведь это означало, что он вновь будет напрасно надеяться. Ему отчаянно не хотелось снова почувствовать ту безысходную гнетущую пустоту. Руки на талии на мгновение сжались сильнее, а затем заскользили к узлу на поясе тонкого шелкового халата, который Шикатани надевал обычно после душа.       — Но в одном я с ним не могу не согласиться — ты потрясающе красив, — Тамура развязал пояс. — И у меня есть одна идея.       Пояс приятной прохладой лег на глаза.       — Представь, что я — это Шо-чан, — Тамура говорил шепотом, отчего его голос можно было действительно принять за голос Шо-чана. И от этого Шикатани на миг сделалось дурно, но почти сразу же его будто молнией прошило возбуждение.       Тамура продолжал что-то шептать ему на ухо, целуя шею в паузах между словами, то и дело увлекаясь и забывая заканчивать фразы. Он нежными, воздушными прикосновениями гладил его грудь, бедра, подрагивающий живот. Тамура, ласковый и внимательный, был сам на себя не похож. Тем проще было Шикатани поверить, что это руки Шо-чана несмело касаются его, согревают, вызывают сильнейшее томление в груди. И будто бьют под дых — погружают в болезненные воспоминания, полные робкого восхищения и искренних улыбок. Шикатани хотелось оттолкнуть его, убежать от, казалось, давно забытых чувств, что неожиданно пробудились в его сердце и горечью сдавили горло. Но он так и стоял, не в силах пошевелиться, абсолютно пришибленный, втайне желая, чтобы это никогда не заканчивалось. Такого с Шикатани прежде не случалось: ему было и невыносимо сладко и нестерпимо горько одновременно. А самое удивительное заключалось в том, что его тело находилось будто в параллельном измерении: несмотря на мятущееся сознание, он охотно подставлялся под чужие ладони, послушно прогибался в пояснице и стонал в голос. И Шикатани не мог не задаваться вопросом, как бы ему было с настоящим Шо-чаном? Так же волнующе?       Когда все закончилось, Тамура стянул с его головы влажный не то от пота, не то от слез пояс. В его глазах читался безмолвный вопрос, но он его так и не озвучил, за что Шикатани был ему благодарен. Сил на любые объяснения не осталось. А когда Тамура не стал и дальше навязывать ему свою компанию и оставил одного, Шикатани пообещал себе, что привезет ему самый вкусный хлеб в Японии. Тамура определенно это заслужил.       Приняв душ второй раз за утро, Шикатани оцепенело застыл посреди комнаты с чертовой расческой в руке. Купить билеты на поезд до родного города отняло чуть меньше десяти минут. Прочитать письмо от Шо-чана — и того меньше. На полу стоял полупустой чемодан, и Шикатани все никак не мог себя заставить собрать его полностью. Ему не верилось, что он на это решился. Шикатани крепко зажмурился, пытаясь прогнать стоящие перед глазами строчки, но они, казалось, отпечатались даже на обратной стороне век.       “Я скучаю, Итсуки. Безумно скучаю по тебе”.        На лице Шикатани расцвела счастливая улыбка.