Силясь стать Богом

       Следующим утром Серёжа, как и обещал Антону, подвёз Арсения до дома. Потоптавшись возле подъезда, изо всех сил желая отсрочить неизбежное, Арсений пошарил в своём бумажнике и нашёл все необходимые рецепты. Поэтому, недолго думая, он отправился в ближайшую аптеку. Что угодно, лишь бы подольше не видеть разочарование на лице Антона.        Закупившись своим стандартным набором, в собственную квартиру Арсений крался, как вор. Он тихонько провернул в замке ключ и неслышно проскользнул в прихожую, прислушиваясь к звукам дома: тишина заполонила собой всё свободное пространство, она будто выдавила из груди весь воздух и заставила сердце биться где-то в ушах.        Арсений разулся, скинул рюкзак на пол и прошёл в зал. На диване дремал Шаст. Фоном играл телевизор с выключенным звуком, пульт от которого валялся на полу возле кофейного столика. Неужели через несколько минут всё это может закончиться? Эта домашняя теплота, по-хорошему привычный быт?        Арсений пинал эти мысли куда подальше. Он присел на диван рядом с Антоном и ещё раз осмотрел безмятежное спящее лицо, но стоило ему потянуться рукой вперёд, чтобы огладить высокий лоб, как Антон открыл глаза и нахмурился.        — Арс? — Антон прокашлялся и сел на диване. Всю ночь он бродил по дому из комнаты в комнату, как тощий призрак бывшего хозяина, и ему даже не мечталось о сне. Но стоило в начале шестого прилечь, как веки сомкнулись сами собой. По ощущениям он только лёг, и вот уже перед ним сидел Арсений. Хмурый и по обыкновению грустный.        — Доброе утро, — Арс поцеловал Антона в лоб.        Антон притянул его к себе и обнял за плечи:        — Ну ты и дурачина, конечно. Напугал меня вчера до усрачки. Домой не пришёл, звонишь зарёванный, ночевать у Серёжи остался.        — Ну прости. Я всё объясню, только давай сначала кофе что ли попьём?        После утреннего туалета — Антон наскоро умылся, почистил зубы и переодел футболку — на кухне его уже ждал Арсений и две чашки кофе: одна нормальная, вполне себе человеческих размеров, вторая размером подходила великану-карлику. В такой смело можно утонуть и не париться.        Арсений сидел, снова поджав под себя одну ногу, рядом с его стулом лежал рюкзак. Перед тем, как усесться на стул, Антон снова сжал Арса в своих руках и наконец нормально поцеловал. Арсений ему ответил со всей нежностью, и очень скоро эта утренняя ласка затянулась на несколько минут, необходимых им для того, чтобы морально подготовить себя к дальнейшему. Антон бы с большим удовольствием отложил наверняка страшный разговор на ещё несколько неопределённое время, перенеся ласку в постель, но вместе с тем внутри не осталось никаких крох терпения.        — Ну что такое, Арс? Расскажи мне уже что-нибудь, — отстранившись, выдавил из себя Антон. Он всё-таки бухнулся на стул и теперь мысленно готовился к чему угодно.        Арсений вздохнул и подтянул к себе рюкзак. Вжикнула молния, Арсений начал выкладывать на стол картонные упаковки с лекарствами. Антон сжался. Больше всего он боялся чего-то такого, ведь ну что там жизненные проблемы? Их все можно решить и пережить, а вот болезни так просто не решишь, они как раз из той области, повлиять на которую человек особо не в силах… По крайней мере, так ему казалось.        Арсений распределил несколько коробков на столе по одному ему понятному принципу и взял один из них в руки:        — Это «Ноотропил». Вроде как для мозга, и вообще у него куча функций, и весь он такой распрекрасный, но на самом деле нет и пью я его не постоянно. А это, — Арсений взял другую коробочку. — «Элениум». Транквилизатор. Да, слово страшное, но на самом деле не страшнее моих мыслей. Он, кстати, для того, чтобы я вдруг не суициднулся и не умирал от тревоги и этого самого страха из-за всяких мелочей. Это вот «Локсидан», он как младший брат «Ноотропила», его я пью на постоянках. Ещё есть «Паксил», — Арсений пододвинул к себе последние две коробочки. — И «Санопакс». Первый, чтобы жизнь мёдом казалась, а второй если «Элениум» не катит. Ещё раньше, до встречи с тобой, я какое-то время употреблял нейролептики. Ужасное чувство ваты в голове. Я несколько недель провёл в больнице и пил их под присмотром, потому что если бы я делал это дома, то даже не смог бы нормально держать ложку. Ну, мне так кажется. Я их пил, когда Серёжа только потащил меня к врачу. Когда я ебал всё подряд и никак не мог остановиться, и чем больше я спал с кем-то, тем больше мне хотелось. Потом вроде стало полегче…        Арсений старался не смотреть на Антона. Так ему давалось легче раскрывать то, что приходилось скрывать долгие месяцы.        — На прошлой неделе мне показалось, что ты спалил, как я пью таблетки. И я испугался, выбросил всё к чертям. Делать этого было нельзя: я как будто вернулся в дни до нашего знакомства. В ту ночь, кстати, когда мы познакомились, я вообще никаких таблеток не пил. Вышел из больницы и решил, что хватит с меня этих колёс. Потрахивал кого-то, но это хотя бы было терпимо. Более-менее. Так вот, когда ты подошёл ко мне в клубе, я тогда как раз за этим и приехал. Сбежал от Серёжи в тот вечер, трахнул его и сбежал по-свински. Но потом появился ты, и тебя мне всегда хватало. Я снова начал пить таблетки: хотел стать лучше для тебя, хотел как-то приблизиться к нормальности. Потому что мне нужно, чтобы ты всегда был рядом со мной.        Арсений встал со стула, задев стол. Кофе в его огромной чашке дрогнул и пошёл рябью. Антон продолжал гипнотизировать гору таблеток, разбросанных между сахарницей и миской с одиноким краснобоким яблоком.        — Да, я видел, как ты пьёшь таблетки. Но не на прошлой неделе, Арс. Ещё раньше. И я не смотрел, что это: всё ждал, когда ты придёшь сам, но я… — Антон дотянулся до ближайшей упаковки и взял её в руки. — Я не понимаю. Это что-то психическое? — Антон поднял вверх коробку с «Паксилом». — Что-то всё же связанное с сексом?        — Да нет же, — Арсений отошёл к окну, вцепился пальцами в подоконник. — Я же говорю: секс — это симптом. Вернее, моё безудержное желание не столько трахаться, сколько трахать и доказывать, что я чего-то стою, кому угодно. Но потом мы начали встречаться, и мне хотелось быть лучшим в первую очередь для тебя. И до сих пор хочется. Ведь Серёжа тебе наверняка говорил, что отношения у меня никогда не складывались: когда я был подростком, я едва пережил осознание того факта, что я гей. Мадре до сих пор с этим так и не смирилась, я не смог привести и познакомить с семьёй ни одного своего парня. А когда я пошёл учиться и стал более автономным, то думал, что проблема уйдёт, но нет. Единственный человек, который не бросал меня все эти годы — Серёжа. Он же и бросил всё в Омске, потому что я захотел в Питер. Меня-то дома, в отличие от него, ничего не держало. А теперь уже сколько лет тут живу, но до встречи с тобой мне всё казалось, что ничего особо-то сильно не поменялось, и что, может, нужно было переезжать в Москву… Но я всё-таки встретил тебя.        Арсений повернулся от окна, посмотрел на Антона. На охуевшего, ничего не понимающего Антона. На его любимую двухметровую грелку с вечной улыбкой, которой сейчас на лице места не нашлось.        — Антош, послушай, — Арсений подошёл к Антону поближе, взял его руку в свои, поцеловал. — Я тебя очень сильно люблю. И мне не хочется тебе ничего рассказывать дальше, но я уже начал и если не сделаю этого, то прокляну сам себя или меня сожрёт вина.        — Так что за болезнь, Арс? Объясни мне наконец. Я, блять, нихуя не понимаю сейчас, и мне это не нравится, — Антон сжал руку Арсения. — Ну что я, наброшусь на тебя что ли? Рассказывай. Лис Принца не бросит.        Арсений посмотрел в зелёные глаза Антона. В кои-то веки он мог сделать это сверху вниз, без нужды задирать голову куда-то к небу. Шаст хмурился, смотрел выжидающе и продолжал сжимать в пальцах ладонь Арсения. Его будто не смущало, что над ним возвышался поникший, но всё-таки довольно высокий мужчина, что физически смотрел он свысока, а на деле уже готовился лежать где-то на том самом дне, которое так долго старался найти. На щеке Антона яркой полосой пролёг солнечный луч — на кухню через окно пробивалось охуевшее само от себя питерское солнце. Оно скромно выкатило свой бок из-за грязных туч и теперь яркой паутиной оплетало всю небольшую кухоньку.        Арсений медленно опустился на стул позади себя, придвигаясь ближе к Антону, стараясь не выпустить его руку из своих ладоней. Он собрал в себе последние остатки храбрости, смелости и чего-то ещё, очень нужного, но явно ему недостающего.        — В общем, я выбросил таблетки. И меня повело. Настолько, что в четверг, в обеденный перерыв, я пошёл, как обычно, чего-нибудь перекусить в нашу кафешку, и там оказался этот официант, который постоянно крутился вокруг нас. И он оставил мне свой номер телефона, а я не стал долго ждать, и мы с ним чуть не переспали в подсобке, и переспали бы, если бы нас не прервали, но я счастлив, что этого не случилось, потому что сам не знаю, что на меня нашло, я как будто помешался, — Арсений повторял всё то, что буквально вчера рассказывал Сергею. Повторял более коротко и быстро, потому что сил не осталось на долгие предыстории и лирические отступления. Вот так бы разом признаться во всех грехах, только бы больше не тяготиться ими. — Я люблю только тебя, Антош, клянусь. Мне никто больше не нужен. И я больше никогда так резко не брошу пить эту мерзость, только не уходи от меня, пожалуйста, Антон. Я один не смогу, мне всё это не нужно без тебя.        Арсений согнулся пополам, утопив лицо в ладонях. К горлу подступал удушающий комок, но все слёзы он выплакал ещё вчера, сидя на диване у Серёжи, теперь его плечи сотрясала сухая судорога. Он почувствовал, как на его голову опустилась знакомая тёплая рука, как длинные пальцы зарылись ему в волосы и стали нежно поглаживать короткие каштановые пряди.        — Это с детства началось, — выдавил из себя Арсений, не разгибаясь. — Точнее, из-за детства и того, как меня растили. Все ведь думают, что нарциссы — это те, кому в детстве жопу лизали и всё преподносили на золотом блюдце, но на самом деле ничего подобного. Мадре была вечно мною недовольна, хвалила только за хорошие отметки, за то, что я вовремя убирался в комнате, за что-то ещё. Просто потому, что я есть и я её сын, она меня никогда не любила. Только за что-то. Отец… отдельная история. Жалкий лизоблюд, он мадре во всём поддерживал. Чем старше я становился, тем больше на меня возлагали надежд. Мадре хотела, чтобы я пошёл учиться на врача, на хирурга, как она, а когда я свалил из дома и пошёл учиться на дизайнера, то как будто умер для неё. Она мне звонит крайне редко и только для того, чтобы напомнить, какое ничтожество вырастила. Не считает мою работу работой, меня — человеком… и всё в таком духе.        — Так ты нарцисс? — после затянувшегося молчания уточнил Антон. Вопросов в голове тысяча и один, но первым вырвался самый очевидный.        — Нарциссическое расстройство личности, — Арсений выгнулся, глубоко и судорожно вдохнул. — Сложная система. Почти все расстройства проявляются во взрослой жизни и избавиться от них не так просто… я не уверен, что вылечусь. И никто не может быть уверен, видишь ли. Это почти не лечится, можно только сделать ситуацию чуть лучше, стараться вечно работать над собой, сделать так, чтобы положительных периодов было больше, чем отрицательных. Пусть и они не идеальны, но лучше, чем те, в которых я чувствую себя никем. В моём случае лучше переоценить, чем недооценить.        Вопросов меньше не стало — они, наоборот, будто расплодились в его голове, умножились в несколько раз, давили на череп, просились наружу. Но с какого начать? И стоит ли начинать сейчас? Стоит ли вообще начинать их задавать, ведь Серёжа предупреждал, что лучше бежать подальше, сверкая пятками. Так вот, что он имел в виду. Теперь так многое становилось понятно, и некоторые вопросы, после осмысления ситуации, начали уходить сами собой.        — Не молчи, Шаст, — Арсений смотрел на него с надеждой и отчаянием. С предвкушением боли и одиночества. Со своим любимым коктейлем чувств в стадии «полное ничтожество».        — Вот дурачина, — Антон притянул Арсения к себе на колени, крепко сжал в руках, уложил щёку на чужое плечо и замолчал. Почему-то и самому захотелось разреветься, как в последнюю секунду перед смертью. Но если и он сейчас расклеится, то кто соберёт по частям Арса? Кто докажет ему, что жить дальше можно. По-прежнему вместе. Ведь прожили же как-то вместе несколько месяцев. И не «как-то», а очень даже неплохо. Да, с шероховатостями, но приятных моментов было в разы больше. По крайней мере, теперь его честно предупредили, что легко не будет. Может, ради Арсения Антон и рос таким пуленепробиваемым и спокойным? Чтобы однажды встретить и полюбить Арса? Расшатать себе к чертям нервы, но продолжать оставаться рядом?        Антон поцеловал Арсения за ухом, в его любимое секретное место. Арсений заёрзал у него на коленях, обнял широкие костлявые плечи покрепче, вдохнул домашний запах Шаста: порошок от чистой футболки и аромат тёплой кожи. Всё внутри вытянулось в струну, ожидая дальнейших слов.        — Ну куда я от тебя денусь? Я же люблю тебя, — пробормотал Антон куда-то на ухо Арсению, чтобы потом снова поцеловать. Чтобы тысячу раз поцеловать куда угодно, только бы не давать себе повода расклеиться.        — А официант?        — Да и хуй с ним, ты мой мужик, что мне теперь, отдать тебя первому встречному-поперечному? Пусть катятся на катере к едрёне матери.        — И ты не обижаешься?        — Пока сам не понял. Да я даже не успел, наверное, переварить всё то, что ты мне сказал сейчас. Но это не важно, я всё равно буду рядом.        — Даже если я не вылечусь?        — Даже если. Я ведь полюбил тебя уже таким. Для меня ты идеальный.        Арсений длинно выдохнул. Его затопила смертельная волна счастья, и он сидел на коленях Антона, не в силах пошевелиться, боясь, что его снесёт этой лавиной ко всем хуям. Это не он идеальный, а Антон. Вот, что Арсений знал наверняка в тот момент, когда целовал длинную худую шею, и губы его колола короткая и колючая щетина.        На мгновение Арсению показалось, что его лопатки коснулись дна. Но это хорошее и долгожданное дно. И пусть призрачное ощущение длилось всего секунды, зато нежный поцелуй Антона ощущался на губах потом целую вечность.