Когда под окнами завоют Гримы

Милый день, Изуку сидел около вишнёвого дерева, ветер развивал чёрные кудри, рядом сидел Брюнет с острыми как у акулы зубами. Мило улыбаясь своему возлюбленному, придвинувшись ближе он позволил веснушчатому огладить руками щёки, заглянуть в карие глаза. Протянувшись, вперёд за желанным поцелуем, он его получил, страстный поцелуй, языки подростков сплелись в танце, щеки краснеют, ощущения словно в первый раз, положив руки на плечи партнёра он наслаждался поцелуем. «Как жаль, что это просто сон… Глупая мечта, которой больше никогда не сбыться…»

***

Кудрявый лежал на кровати, в комнате стоял тот ещё запашок, на улице он был уже не выносим, и приходилось прикрываться платками, с верхнего окна дома, могли что-то вечности кинуть, или вылить, благо мусор вывозили за ворота, но это не отменяло того что Лондон был похож на мусорную свалку. Много людей как и Деку заразились бубонной чумой, его комната закрыта на ключ и дверь подпёрта каким-то камнем, его мать как и он заперты в доме, возле двери стоит караульные, что меняются раз в сутки. Над их дверью нарисован красный крест и слова «Господи помилуй нас». Но маленькое солнышко всё равно по вечерам приходит кидает в окно Изуку бумагу, так они могут переписываться пока караульный не видит. — «Как ты моя радость?» — Вот что было написанно на клочке пергамента, что залетело ему только что в окно, взяв перо и мокнув его в чернила он стал писать, закончив он акуратно сложив лист и скинул его с окна. Брюнет схватил бумажку что чуть не унесло ветром, и развернул, — «Не смущай! Ну, а так как всегда… Эти опухоли ужасно болят, особенно на ногах, но, я всё равно буду продолжать писать тебе» — Рядом с текстом было маленькое сердечко, красиво выведенное в размер буквам, сам подчерк Мидории был изящным, ровно выведенные буквы с красивыми завитками. Посмотрев вверх он увидел лицо своего возлюбленного, милое веснушчатое лицо с большими изумрудными глазами, что с недавних пор отображают лишь грусть. Киришима улыбнулся в ответ, лицо выглядывало с второго этажа здания, помахав рукой что от предплечья до кисти была перемотана и вся в кровавых пятнах, и просто мокрыми пятнами. Сам Мидория был одет в рубашку из какого-то мешковитой ткани, это всё что мог разглядеть Эджиро, видимо охрана либо спала, либо играла в кости, ибо не обходили здание, даже походу не прислушивалсь, так как иногда Киришима и Изуку могли свободно общаться, конечно, не прямо в близи, но всё-таки с глазу на глаз, что не могло не радовать влюбленных. — Боже помилуй и дай моей любви исцеления. — Пробормотал Киришима, смотря на брюнета что с грустью в глазах продолжал верить в своё выздоровление, как и Эджиро. Из-за угла вышёл мужчина с берышом, он остукнул им об землю и сказал пацану убираться прочь, Кири дёрнул в соседний переулок, смотря под ноги, чтобы не наступить или не наткнуться на крысу. На лице веснушчатого перестала красоваться улыбка, он спустился на пол из камня, и слышал как на персвом этаже плакала его мать, закрыв уши руками что были в грязных повязках, которые Изуку сам и сделал из простыни, они были пропитанны кровью и какой-то жидкостью, его «бинты» уже пожелтели, но замены нет, так что Мидория просто носит их, на руках бубоны появились впервые, после по всему телу, они болели, даже после их пробития становилось легче только на сутки, после всё возвращалось, так что ничего не оставалось. Его мать — добродушную женщину что ни в чём не виновна перед правителем небосвода, попала в этот ад вместе с Изуку, с каждыми сутками она плакала всё сильнее, она плака из-за всего, и её можно было понять, порой Деку и сам плачет, только сильно закутавшись в одеяло, что воняло потным телом, что не мылось ни разу, и солёные слёзы капали на влажную с прошлой ночи подушку, он закусывал рукав рубашки, такой пыльной, всю грязную… В крови. Мерзость, но для Изуку это было привычно. Он рассматривал свою ногу, всю в бубонах, что болели при каждом соприкосновении с кожей, постелью или полом, под его глазами давно появились круги, сев за стол он вял немного грязный пергамент и начал рисовать, так он немного отвлекался.

Он давно потерял надежду

Он врал Киришиме что ещё таит частичку надежды, на то что Бог — даст его душе исцеления и одарит его хорошей жизнью, вечной любовью и покровительством. Он давно перестал молиться иконе божьего лика, видимо бог его презирал, он нагрешил, видимо это наказание за любовь однополую… Любить человека своего пола — грех! Так твердили все: пастырь в церкви, мать, соседи, да и весь люд скромный, что ходил на божьи учения и проповедовал веру. Плоские утехи — грех. Однополая любовь — грех. Ненавидеть — грех. Кажется Изуку впервые возненавидел кого-то… Он возненавидел бога, за наказание, а всё из-за того что его возлюбленный был парнем, пожалуй лучшим, среди среди этих дам, лицимерных идиоток, им требовалось только одно от простого мальчика — денег и одну ночь, после чего те убегали, насладившись близостью они просто уходили, а Эджиро… Он… Любил, по настоящему любил, ему ничего не было надо кроме Изуку, он уважал его выбор, он одаривал его любовью, он просто искренне любил… Вот чего не хватало многим дамам что пытались раскрутить кудрявого на что-то. Сейчас он вырисовывал на бумаге под светом солнца красивого голубя, что взмывал в небе, красиво парируя между облаков в разуме веснушчатого, как ему хотелось просто сбежать от всего этого, просто от этой болезни, от законов церкви, от этой стражи… На свободу, забрать с собой только мать и любимого, жить в долине, где их не достанет всё это, где они будут любить друг-друга и не быть осуждёнными. Хоть мать и жаловала бога, она приняла их соитие, и даже бывало подшучивала по доброму над сыном, но никогда не желала зла, она знала о Изуку и Эджиро, она жаловала его в своём доме, он всегда бы желанным гостем в их доме.

Хочу быть этим свободным голубем

Сейчас он просто разрисовывал перо голубя, нарисовав его в нескольких ракурсах он стал добавлять детали птице, там чёрточка, тут завиток, и вот, нарисованный голубь, конечно, не прямо идеал, но и не плохо. На лист капнуло несколько капель, смазывая рисунок с ещё невысохшими чернилами. Отложив рисунок к другому концу стола он встал и кое-как добрёл до кроватил, аккуртно он лёг, перенося центр тяжести на попу, аккуратно погрузив ноги на постель он лёг на кровать, слёзы всё лились из глазниц, падая на подушку и одеяло, стекая на ключицы парня. — Больно… Как же больно… Киришима прошу, прекрати эту боль… Кто-нибудь, прекратите эти. — Молил веснушчатый в подушку, что скрывала все звуки в себе, заглушая тихое бормотание и громкие всхлипы, обычная подушка стала ему дороже любых драгоценностей, в которую он мог уткнутся и заплакать во всё горло, пока голос не сорвётся, пока голосовые связки не порвутся, будет заглушать крики боли подростка. Собрались тучи, тёмно-синие, с грязным серым — скоро будет дождь. Вскоре часовой плачь и нытье его утомили и он уснул, когда на улице уже были сумерки.

Говорят — сон на время затянет тебя в пелену своих нежных объятьев, и ты забудешься в его нежных прикосновениях

Сна не было, лишь чёрная пустота окутывала его, пока он не открыл глаза и не улышал гром, большие капли били по стеклу, норовясь войти в комнату, забрать с собой остатки тепла что успели собраться в помещении, он смотрит в сторону окна, на улице густой туман, обвалакивал близьлежащие здания, забирая остатки видимости что происходил на улице, становиться не по себе, легкая дрож охватывает его тело, он медленно поворачивает голову в сторону окна, на крыше стоит волк, по размерам сравнимый с приличной тележкой, в которой обычно увозили трупы… Глаза зверя сияли желтым, он смотрели на соседнее здание, но резко, животное повернуло свой взор на веснушчатого, немного опустив голову он задрал её и начал выть во всё горло, спускаясь по стене, словно паук по паутине, осев на земле существо взвыло сильнее, начиная двигатся по всему переулку и будить таких-же как Мидория. Больных. Из глаз полились слёзы, вот он, настал его час, он не доживёт до утра… Он уже об этом знал. Когда гримы завоют под окном — это означает чью-то скорую погибель, его слышат и видят только умирающие люди… Кому не суждено быть в этом мире дольше положенного. Он закрывает глаза продолжая всхлипывать, умирать — страшно, это знают все.

***

На следующее утро было найдено два трупа в доме Мидории, Инко что умерла от голода, и всё в бубонах и бинтах тело подростка с веснушками и кудрями — он умер от чумы. Два трупа вынесли и завернув в тряпки унесли на тележку, хлопнув лошадь по заднице он справоцировал небольшой рывок животного, после чего рыжая кобыла поскакала за другими трупами людей, открыв дверь он открыли окна, дабы «чумной запах» выветрился и не заразил никого более, закончив с работой, стражники отправились во свояси. Киришима видел это всё, когда спешил к окну своего любимого, став на колени он заревел словно маленький ребёнок, теперь их ничего не соеденит, он не сможет поговорить с Изуку когда тот будет на небесах, ибо тела просто вместе с мусором вывозили за город, не хороня, вот она — милость бога. Пока стражники копошились на улице. Эджиро забежал в дом Мидории, поднявшись в его комнату, он увидел рисунок что помяла стража когда забрала мёртвого подростка, видимо посмеялись от души… Гниды. Подняв рисунок он увидел голубя, что взмывал в небе, среди облаков, свободной птицей улетал от всех проблем. Вынув кинжал для обороны он лёг на пол и положив рисунок на сердце он прошептал, — Я иду любовь моя, жди… — сиплый от истерики голос молвил, слова что так ласково щекотали ухо. Вознеся кинжал над сердцем он прицелившись вонзил кинжал в папирус с рисунком, изо рта хлестнула кровь, артерия проткнута, сердце останавливаеться, Киришима залёбываеться в собственной крови, слышны лишь булькающие и утробные звуки, закрыв глаза он погружается в бесконечный сон, в котором он наконец будет счастлив. В котором не будет хмурого Лондона и мёртвых людей что он любил… Мать, отец, Изуку, Инко, Ашидо, Серо, Кацуки, Каминари… Все кто были ему дороги — погибли. Мать — умерла при родах. Отец — был убит на охоте. Ашидо, Каминари и Кацуки — болезни… У кого чума, у кого заражение крови, у кого грипп… Серо — упал с обрыва в лесу. Инко — смерть от голода. Мидория — его любимый, светлый лучик надежды угас, вместе с желанием жить…