Совсем не то

Глаза уже привыкли к темноте и комната обрела в них свои размытые очертания. Он сидит на деревянном, разбухшем от влажности полу, множество лет назад потерявшем свой цвет. Со стен клочьями свисают истлевшие обои, когда-то расцвеченные в зеленые и желтые линии, обнажая старую, кирпичную кладку с глубокими пустотами там, где когда-то была между ними связь. Он обнимает колени руками, успокаивая себя ощущением еще существующего себя, словно так спокойнее, когда ты держишься хоть за что-то. Когда цепляешься за призрачную надежду на то, что все вокруг по старому и это просто сон. Воздух несет в себе сырую затхлость и вонь старых тряпок, не вызывая ничего кроме отвращения от попыток вдохнуть чуть глубже, чем поверхностно. За окном не видно ничего, как если бы его залили краской или заклеили плотной бумагой, или что хуже — заколотили не стройным рядом грубых досок. Какой чудесный, маленький мирок, с беспросветной темнотой вокруг, к которому привыкаешь постепенно, считая вполне уютным. Только слишком тихим, по началу. Пряди на лбу трогает легким прохладным воздухом и он поднимает лицо в поисках источника дуновения. Кажется кто-то прошел рядом так быстро и тихо, что уловить не возможно. Кажется в стене, когда-то цельной, есть дверь. Он осторожно поднимается на онемевшие ноги и не решительно шагает к ней, еще не веря, что все это по настоящему и отсюда на самом деле может быть выход. Он уже почти привык к темноте и вони, смирился с ними. У самой двери он замирает и проводит пальцами по шершавой из-за облезшего лака поверхности, сомневаясь в правильности решения подняться, проявить признаки жизни, давая себе ложную надежду. Это от двери веет свежестью, сомнений нет. Значит есть за стенами этой дыры что-то еще, на что внезапно хочется всем сердцем посмотреть и он осторожно поворачивает ручку вниз, тянет на себя жалобно скрипящую преграду. Дыхание сбивается от прилива ледяного кислорода. За дверью ночь. В ночи кружится, долго не желая падать снег. Огромная луна запуталась в ветвях высоких деревьев и печально взирает на идеально белую перину на давно погребенной под ней земле. Вдали мерцают огоньки, такого теплого, оранжевого цвета, маяча о покое и пристанище. Не смело делает он первый шаг, сминая белый наст. Снег хрустит под ногами и засыпается в кроссовки, желая выдавить слезу из воспаленных глаз. Тело еще теплое, хотя душа и пальцы совсем уже остыли. Он не пытается добраться до огней поспешно. Покачиваясь медленно шагает размышляя, что возможно стоит повернуть назад и скрыться за той самой дверью, которую решился отворить. Взор обращается к луне, пока пальцы впиваются в грубую вязку свитера на плечах, в попытке удержать то, что осталось еще внутри, стараясь дотянуть эти крохи до теплых огоньков. Луна лишь зевает и переваливается на другой бок, всем своим видом показывая, что ей ни сколько не интересен одинокий путник посреди белоснежного поля. У нее и своих забот навалом. Она вообще никак не может выбраться из своего положения и вынуждена лежать на колких ветках, как на старом, пружинном матрасе. Огни все ближе. Уже можно понять, что это домик, по самые окна засыпанный белыми перьями и на крыше их так много, что с навеса над крыльцом сполз уголок этого толстого и уютного пледа. Домик подмигивает неровным светом, заставляя подойти ближе и он подходит, не глянув в окна. Поднимается по ступеням, преодолевая боль в лодыжках от того, что они промерзли и джинсы заледенели, покрывая кожу множеством морозных уколов. Дверь не скрипит. Лицо и руки обдает теплом, знакомым будто с детства. Вопреки ожиданиям, внутри стоит полумрак и лишь свет нескольких свечей разгоняет его в большой гостиной. У дальней стены потрескивает огонь в камине. Он замирает дрожа всем телом, стараясь не стонать от боли холода, отступающего с нежеланием. Он щиплет за щеки, за ноги и крадется мурашками по спине вниз, затекает в кроссовки холодной водой. У камина легкое движение, подобное тому, что так быстро промелькнуло в маленьком аду, даря глоток свежести. Как спасение. Как надежда. Она сидит у огня, подобрав под себя ноги, пряча их под огромным свитером, которого хватит на двоих. Она смотрит на оранжевое пламя, со скучающим видом подпирая бледную щеку ладонью. Книга давно забыта на подлокотнике, обложкой вверх, что бы не потерять нужную страницу. Отблески пляшут в ее глазах, даря им неопределенный цвет. Почти прозрачные. Он делает беззвучные шаги, желая с ней заговорить, но боится увидеть ее лицо, потому что боль будет в разы сильнее чем та, которая почти отпустила сейчас. Она так безмятежна. Быть может не стоит ее тревожить, раз он только гость? Нет. Дрожащая рука сама тянется к ее плечу, что бы красные пальцы ощутили родное тепло. Она вздыхает и склоняет голову сильнее на бок. В окна ударяет неожиданный порыв ветра, вспугивая огромное множество мохнатых мотыльков, бьющихся в стекла в панике, пробуждающих страх внутри. Он забыл, что хотел видеть ее лицо. Он смотрит на рой снежинок, отбрасывающих тени на снег под окном и понимает, что должен уйти. Ему не рады здесь. Это не его место, хотя он связан с ним, сшит красными нитками по коже, почти прирос. Сами стены возмущаются и пламя свечей дрожит от злости за покушение на замершее время. Он не может отвести глаз от спины под огромным свитером, но медленно отступает, давясь чувством обиды на нее. У обиды вкус соли и горечи, бегущих по щекам обжигающе горячими слезами. Так обидно и больно, что в груди что-то снова отмирает, как тогда, когда он понял, что его здесь бросили. Оставили, возможно потому, что он никому на том свете не нужен. Обязан жить, со взглядом провинившейся собаки и каждый раз хвататься за сердце, когда видит отдаленно похожий силуэт, слышит похожий смех, улавливает нотки знакомого аромата. Весна, лето, осень, зима и все по кругу, заново, уже который год. А она так безмятежна здесь, с любимой книгой, ждет его наверное. Он надеется, что ждет. Надеется, что не забыт ей, как не забыл ее сам. Снежное безумие подхватывает его тело, в раз потерявшее вес и поднимает высоко над темнотой, подталкивая к краю сна, в котором становится трудно дышать. Он открывает глаза и видит потолок и белый плен четырех стен вокруг. Он так устал от давления этой ловушки, похожей на ту, где каждый раз отсиживается в глубине своей пустой души. На самом ее дне. Во тьме, где есть необходимая, родная тишина и темнота, воняющая тленом. Вот только дверь там оказалась впервые, как жестокая насмешка над неспособным на деле выйти через нее человечком. Жалким и безутешным. По сей день хранящим в ладонях надежду прикоснуться ими к спине под огромным свитером, к плечам и прохладной коже на высоких скулах. Он до сих пор не верит, что совсем один. Не хочет верить, что поиски пусты и безнадежны. Все закончилось еще в тот день, для них обоих. Вот только он зацепился краем угасающей жизни за этот мир и за желание смотреть на первый снег, на небо в ярких бриллиантах, а она… Она решила, что он справится и без нее. Что взрослым стал совсем и сильным. Решила, что желания его сильнее, чем любовь к ней и ее улыбке. Как можно так жестоко оттолкнуть и испариться, заставить утром открывать глаза и видеть пустоту? Сердце кажется все больше походит на хрустальный кубок, который с упоением целует боль, перебирая вкусы и оттенки бури в нем. Что будет, если это сердце разобьется? Он умрет? Он не боится, нет. Он может даже жаждет этого исхода, лишь бы приблизиться к ней, ну хоть на шаг, ведь он совсем не взрослый и не сильный. Спрятаться в ее объятьях, это главное желание сейчас, собой перекрывающее прочие и что бы на засов все двери, способные в себя впустить не нужных им двоим. Он трет усталые глаза, хотя проснулся только-только и слезы по вискам текут, стараясь оживить померкший взгляд. «Реабилитация идет успешно». Откуда знать им, успешна ли она, когда Чонгук уже актер без Оскара и славы прочей. Когда умело за улыбкой боль скрывать, ему как леденец под языком, так просто и привычно. Он больше года, в обрыдлой, белой грусти, пытался на ноги подняться, чтоб на колени рухнуть от осознания своей никчемности. «Ее больше нет. Мы не хотели тебя тревожить, и не сказали ничего. Прости, сынок». Вот так вот, да? Вот так все просто? Сказать "прости" и время отмотать назад, чтоб осознать. Что бы понять, что смысла нет держаться на ногах. Он так спешил подняться и бежать, услышав, что она в другой больнице. На деле, поводили перед ним ее портретом, что бы заставить с сердцем примириться. Он верил этим людям, а они врагов не лучше. Держать в секрете все, чтоб своего добиться. Так не привычно слышать «Господин», после «Любимый». Он в комнате своей как под замком. Они боятся, что Чонгук сорвется и уйдет на голос, звучащий как маяк из череды прошедших дней. - Пожалуйста, поешь. Ты исхудал совсем и тени под глазами. - Я не хочу. Прости, мам. И сомневаться бы в его словах, но он открыто смотрит и взгляд его кричит «Верь мне!». Глаза его чернее ночи, скрывают все, о чем не должен знать никто. О том, что мечется он меж миров живых и мертвых, не хочет выпускать ее руки. Желание уснуть навечно и ненависть к врачам. За годом год, он под корой непробиваемой своей, стал кажется на всех похожим. Но вот глаза... Нет ничего в нем от того огня, что в сердце бился гордо. Он еле тлеет делая его похожим с фото.