Game of survival

      Чимин уже давно не помнил, как именно он познакомился с Чон Чонгуком. Помнил, что они оба тогда были пьяны, громко смеялись и встретились в баре для геев. Какая ирония, ведь Пак думал, что как раз-таки геями ни он, ни Чон не являлись. Но всё потом завертелось, закружилось, как снежные вихри, и они проснулись следующим утром в одной постели. В пьяном угаре. Обнажённые.       Видимо, у них была хорошая ночка. Но ни один, ни второй этого не помнил. Просто посмеялись с неловкости, показывая друг другу, что они не ожидали такого поворота в своих жизнях. Всё равно на немного потерянную память, это ведь не так уж и плохо. Сейчас, полгода спустя, у них обоих совсем другие проблемы.       Наверно, всё началось с того, что раз в два дня Чонгук просто уходил, зажимая между зубов сигарету и щёлкая зажигалкой. В остальные дни, когда Чон находился рядом с Паком, он не курил. Да и не упоминал о вредной привычке вовсе, будто не было никотиновой зависимости, будто не было извечного запаха табака изо рта.       Когда Чонгук, однажды лёжа рядом со старшим, плача, признался, что у него раздвоение личности, Чимин ничего не сделал плохого, не ударил, не накричал. Просто поцеловал младшего в лоб и сказал, что будет любить его разным: его самого и его вторую личность. Он будет вместе с ним: и в печали, и в радости, и тогда, когда будут безвыходные ситуации, заставляя раз за разом мир рушиться на маленькие частицы, рассыпаясь в песок. Навсегда.       Чонхён не считал, что Пак Чимин станет для него самого любимым в принципе. Да, он был хозяйственным, часто опекал младшего, принял раздвоение личности и даже пытался наладить контакт с самим Чонхёном, альтер-эго Чонгука, но что-то не складывалось. Чонхён презирал геев в принципе, презирал даже своё тело, которое странно реагировало на Чимина. Поэтому ненавидел оставаться в одной квартире с Паком.       Но каждый день Пак старался, любил, хотел, чтобы Чонхён любил его так же, как и Чонгук. Хотелось плакать, потому что чёрствый Хён отталкивал его, уходил, курил, где-то напивался. Один раз он пришёл с гвоздиком на хрящике уха. Чонгук не знал, где его вторая личность сделала этот чёртов прокол — разводил руки в стороны, а потом говорил, что хочет уже быть единоличным владельцем своего собственного тела. Он устал уже бороться за так называемое «место под солнцем», устал просыпаться и чувствовать похмелье, устал просыпаться с незнакомками в номерах мотелей. Кстати, о незнакомках…       — Он… по девочкам, — будто стесняясь, говорил Чон, — он почти что презирает меня. Мы как-то говорили, ну, как говорили, я просто написал на стикере вопрос и прилепил на лоб. Он ответил мне. Сказал, что уж лучше будет уходить от моих партнёров, потому что не хочет разногласий.       — Понятно.       Душа каждый раз болела, когда парень не видел никого рядом с собой с утра, а лишь чувствовал остывающую часть постели рядом с собой. Там пахло Чонгуком, таким родным, которого хотелось обнимать каждый день. Но Чимин мог насладиться объятиями своего парня лишь раз в два дня. Он утыкался в его шею, пахнущую коричным мылом, и чуть касался её губами. Ему нравилось чувствовать чуть сорванное дыхание Чона на такие жесты, он будто был уязвимым во время невесомых поцелуев и мимолётных ласк, но всеми силами пытался это скрыть. Хоть и знал, что губы Чимина расплываются в улыбке при виде мимолётной слабости.       А улыбку Чимина с каждым разом он видел всё меньше и меньше. Всё чаще появлялись слёзы, всё чаще глаза его хёна были опухшими, красными от бессонных ночей. Он видел как-то раз, когда Чонгук, его милый Чонгук-и, смотрел на него, как на чужого: с непониманием, отвращением, а потом фыркал. Проверял на себе наличие нижнего белья и только потом вставал, одевался и уходил. В одежде Чонгука, носящий его внешность, был Чонхён, и только одному богу ведомо, куда он шёл. Явно курил, явно часто выпивал, явно был с девушками, так как порой на его шее или щеках красовались следы алой яркой помады, а от его волос пахло разными запахами — роза, яблоко, чёрт побери, так много запахов, которые Чимин стал ненавидеть. Презирать. Он в каком-то смысле ненавидел Чонхёна, который отнимал у влюблённых ценное время, которое можно потратить на любое увлечение вдвоём, и любил Чонгука, плакал, потому что в одном теле, что он любил, помещались эти два противоположных друг другу человека. Гей и натурал. Парень, ведущий здоровый образ жизни, и парень, ведущий неправильный образ жизни. До одури было неправильно испытывать два таких непохожих чувства к одному и тому же человеку.       — Давай договоримся кое о чём, — однажды поздним вечером Чимин дождался Чонхёна. Он был немного пьян, его глаза сновали по комнате, а Пак чуть зло смотрел на него. Но в его глазах до сих пор был Чонгук, его малыш, которого хотелось оберегать. — Каждый день я тебе буду задавать один-единственный вопрос, — Пак выдохнул, — «ты меня любишь?» Ты должен отвечать так, чтобы я понял, кто ты сейчас.       — Понятно, — хриплый голос парня резанул уши Чимина, — сейчас я Чонхён, и я не люблю тебя.

* * *

      — Ты меня любишь?       — Сегодня — да.       После этих слов Чимин обнимал своего парня, выдыхая. Его. Любимый. Такой родной и милый. Он пах совсем по-другому, не как Чонхён. С ним намного уютнее. Казалось, с ним всегда безопасно — не поднимал руку, не ударял, не смотрел с презрением, не шипел сквозь зубы «грязный педик» и не уходил. Пак хватался за Чона как за соломинку, благодаря которой он держался на плаву, не скатываясь в пучины безумия. Теперь он хотя бы мог нормально отличать Чонгука от Чонхёна. Чонхёна от Чонгука.       Чонгук исправно посещал своего психолога, говорил, что вроде как контакты с Чонхёном налаживались, даже позитивно улыбался. Хотя, их контакт нельзя было назвать налаженным, если только найденная в комнате мотеля записка «попей с бодуна» и приложенная к ней бутылка самой дешёвой и чуть горьковатой на вкус воды не способствовала какому-никакому примирению. Во рту, конечно же, кроме вкуса дешёвого соджу, потом остался отвратительный вкус воды. Чонхён особо не заботился о том, что ест и что пьёт, в то время как Чонгук был достаточно избирательным в еде. Только его заботливая булочка Чимин мог приготовить такой рамён, мог пожарить мясо так, как Чону нравилось.       — Почему ты думаешь, что ты налаживаешь контакт с Чонхёном? — доктор Ли, серьёзный мужчина с очками на носу, всегда пристально вглядывался в лицо парня. Он пытался найти каждый изъян в его лице, в его мимике, поведении. Он знал, что Чонхён буквально всем, кроме внешности, отличался от Чонгука, но ещё ни разу не видел Хёна, не знал, что он за человек, что из себя представлял и насколько опасен.       — Понимаете… я не знаю, где он бывает в свои дни, — парень откашлялся — это предложение прозвучало слишком странно даже для парня с диссоциативным расстройством идентичности, — но недавно я проснулся в мотеле, а не со своим парнем. Чонхён всегда возвращается домой, когда Чимин спит, он его не любит. Оказалось, вчера он оплатил номер в мотеле на целую ночь, купил соджу и просто пил. У него привычка где-то запираться и пить. Мне, как спортсмену, очень сложно это переносить, я думаю, вы понимаете меня.       — Это хорошо, что он делает шаги к примирению вас обоих. Возможно, в скором будущем вы соединитесь в единую личность и больше не будете порознь.       В тот день из кабинета психолога Чонгук вышел задумчивым. Чимин сразу подскочил к нему и вывел из здания, попутно прощаясь с отзывчивыми и простодушными медсёстрами.       — Доктор Ли сказал, что Чонхён должен приобщиться к нашему образу жизни, — задумчиво говорил младший, закусив губу. — Он сказал, что ты должен задерживать его, когда он уходит, ведь я совершенно не знаю, где могу проснуться на следующий день. Пару раз, помню, проснулся рядом с девушкой, несколько раз у меня было похмелье. Прошу, хён, проследи за ним и задержи.       — Я постараюсь, — хотелось отказаться, но язык не поворачивался сказать «нет» младшему. Слишком глубоко любовь и нежность проникли в его сердце, слишком он привык к Чонгуку.       И, раз привык к Чонгуку, привыкнет и к Чонхёну, который отличался лишь весьма дерьмовым характером и позицией «я не гей, у меня не встаёт на парней».       — Я постараюсь, — чуть увереннее сказал старший. — Но я всё равно буду спрашивать по утрам у вас один и тот же вопрос. Чон… ты сегодня любишь меня?       — Сегодня — да.       Вечером они готовили вместе на кухне, время от времени прерываясь на то, чтобы посидеть перед телевизором и посмотреть новости. Чонхён не попал ни в какие сводки, нигде не был замечен. Как хорошо, что он не занимался криминалом, а то повязали бы милого Гука, а не сурового и матерящегося Хёна.       — Приятного аппетита, — они оба знали, что завтра не будет этого ритуала. Они не будут желать друг другу приятного аппетита. В лучшем случае, Чонхён украдёт у Пака деньги и купит на вечер колу и пиццу. Редко он, конечно, так делал, но портить желудок одним лишь алкоголем — увольте, есть тоже надо.       Чимин долго не мог заснуть после ужина и сводки вечерних новостей, слушая мерное дыхание младшего рядом с собой. Одна из рук Чонгука была оплетена вокруг талии старшего, лбом он упирался ему куда-то в шею, щекоча тонкую кожу горячим дыханием. Они любили так спать, любили прижиматься друг к другу, ведь считали, что одно из важнейших желаний в отношении любимого человека — желание касаться, не важно, чем — губами, пальцами, может, обнажёнными участками тела. У Чимина с детства было плохое зрение, и тогда он часто прибегал к такому чувству, как осязание. Плохое зрение восстановилось, но привычка касаться любого человека рядом не прошла.       С утра пораньше рука Чонгука на талии Пака чуть сжалась. Он глубоко вдохнул через нос и проснулся. Но это был не Чонгук. В красные от бессонной ночи глаза Чимина смотрел пока ещё ничего не понимающий Чонхён.       — Ты меня любишь?       — Сегодня — нет, — прохрипел Хён. — Господи, надеюсь, я в одежде.       Чонхён поднялся с кровати, разминая конечности. Он этим сильно отличался от Чонгука — его, такого милого, хоть и спортивного, кролика, приходилось будить долго и муторно, а ещё он в это время морщил нос, приговаривая «пять минуток, хён, пожалуйста». Пак кашлянул, когда Хён уже потянулся было к своим вещам, но остановился, взглядом спрашивая «что тебе надо?»       — Я бы хотел получше тебя узнать, Чонхён, — сказал Чимин. — Может, всё же действительно попробуем договориться и… жить душа в душу? Как думаешь? Я знаю, что это хорошая идея…       — Отвратительная идея, — отрезал младший, фыркнув. — Я в душ. Где Чонгук хранит трусы?       До слёз обидно слышать все эти фырки, видеть пренебрежение. Но надо было держаться. Поэтому вышедшего из душа Чонхёна ждал Чимин, который потащил его к столу. Убежать не удалось — пришлось сидеть напротив парня своей второй личности, слушать его утреннюю болтовню о вечной дружбе и пытаться не заснуть. Дружба с геем — ужас. Его любовь для парня-натурала — хуже наказания.       — Я просто говорю о том, что тебе не обязательно уходить, я могу просто не подходить к тебе, а находиться в другой комнате, — глаза Чимина бегали от пронзающего насквозь взгляда Чонхёна. — Либо же мы просто можем стать друзьями, по крайней мере, попытаться. Я обещаю, что не буду к тебе лезть, а просто буду кормить. Не буду надоедать. Чонгук волнуется, что ты не кушаешь.       — Да мне-то что до Чонгука? Но если ты действительно не будешь ко мне подходить, я согласен, — Чонхён встал со своего места. — Я пойду, покурю. Хочу кофе.       — Сейчас сделаю.       Чувствовать запах сигарет из его рта неприятно. Настолько, что хотелось отойти, подышать нормальным воздухом и запихнуть в рот курильщика несколько мятных пастилок. Но уговор дороже денег — Пак ни на шаг в тот день не подходил к Чонхёну, лишь смотрел на него, когда он ел. Больше ничего: ни задушевных бесед, ни совместного просмотра телевизора, ни общей готовки ужина. Чимин привыкнет, он это знал.       — И что Чонгук в нём нашёл? — шипел Чонхён, когда вечером вышел из дома. Чимин заснул на диване в гостиной, смотря новости, и совершенно не знал, где сейчас находился Чон. — Лучше бы себе девушку нашёл.       Автобусная остановка встретила его отсутствием людей — он единственный выходил из дома либо слишком рано, либо слишком поздно. Темнота — его друг. Одиночество — вечное сопровождение. Чонхён социопат, в то время как Чонгук любил людей, любил их активность, любил говорить с ними. Они с Чимином в этом похожи. Но Чонхён слишком сильно от них отличался.       В последнем автобусе, который ехал в сторону другого конца города, было пусто. Чонхён сел подальше от водителя, наблюдал в окно за проносившимися рядом фонарями, чей оранжево-желтоватый свет падал на дорогу, а потом, заплатив за проезд, высадился. Проехано всего три остановки, а он уже достиг цели.       Чонхён всегда любил тихие подворотни, особенно такие, в которых можно было бы что-то спрятать. Нет, он не был наркоманом или своеобразным курьером. Он был музыкантом, что совершенно не скажешь о Чонгуке, и хранил здесь, в потайном месте, недорогую, порядком побитую жизнью гитару.       Прикурив, он вытащил чехол с инструментом, который находился в небольшом углублении — как его ещё там никто не обнаружил, оставалось загадкой. Чонхён вжикнул молнией, достал гитару и вскоре докурил. Теперь можно играть, не боясь, что пепел попадёт на лакированную поверхность.       — И что же нам делать? — Хён слегка провёл пальцами по струнам. Пару дней назад он настраивал гитару, поэтому она должна была хорошо звучать. — Я не хочу, чтобы Чонгук был полноправным владельцем тела. Я хочу жить сам. А если мы соединимся, то он станет таким, каким был до раскола.       Кончик языка высунулся и чуть тронул нижнюю губу. Чонхён напряжённо думал, строя у себя в голове теории, как можно соединиться с Чонгуком так, чтобы он ушёл от Чимина. Надо подавлять. Надо подавлять Гука, сломать его и заставить исчезнуть, ведь такой неженка не имел права существовать. Именно Чонхён должен завладеть этим телом. Именно его предназначение — манипулировать им. А там уж, гляди, Чимин сам от Чона откажется и разочаруется. Но пока надо вызвать доверие старшего. Надо вести себя, как Чонгук, а не Чонхён. Тогда и Пака будет легко сломать. Легко убить. Легко раскрошить.       Хён улыбнулся своим мыслям и ударил по струнам, наигрывая песню Nirvana. Он никогда себе признавал, но все психологи в последнее время говорили, что он сумасшедший, что он псих. Это его мания — разрушить счастье Чонгука, выставить его убийцей, а самому исчезнуть. Он вроде как спокойно мог переносить эти дни, когда он — Чонгук, когда он с Чимином. Но перестал вскоре удивляться всему этому дерьму, что с ним происходило: каждый раз, смотря на приторно-сладкого Пак Чимина, Чон хотел разодрать ему глотку.       А вдруг и его кровь на вкус тоже приторно-сладкая?..

* * *

      Два сознания всю ночь боролись в одном теле. Руки то сжимали, то разжимали гитару, время от времени ноги парня подёргивались, а из горла выходили лишь хрипы. Парочка бездомных, опасаясь парня, ушли от него подальше — вдруг набросится, зарычит, как собака, и произойдёт нечто страшное? Но нет. Чонхён одержал вверх, загнал Чонгука вглубь сознания и улыбался первым лучам солнца. В этом теле он уже второй день подряд. Так надо. Надо каждую ночь сражаться. Он выиграет.       Но сегодня придётся вести себя как Чонгук.       Растрепав себе волосы и убрав гитару, Чонхён встал на ноги и отправился назад. Надо перебороть себя и открыто не блевануть на этого слащавого мальчика. Перенять поведение своей другой личности не удастся, надо хотя бы попытаться воспринять Чимина как… девушку?       «Эта идея плоха с самого начала, — подумал парень, тренируя в зеркале в прихожей виноватое выражение лица. — Надо не забыть принять таблетки, а то алкоголем не заглушишь ничего, раз рядом Чимин».       Он мог чуть притупить свою болезнь, своё состояние алкоголем, хотя в такие момент часто не мог контролировать собственное тело. Зато не было ни мыслей об убийстве, ни о самоубийстве. Алкоголь помогал забывать о Чонгуке, но разум всё равно на день загасал, а просыпался Чонхён уже с ненавистным Паком, который каждый раз, если просыпался от копошения рядом, смотрел на него огромными глазами. Его бесил этот взгляд. Таким невинным притворялся, а сам орал, как резаная сука, когда Чонгук укладывал его на лопатки и поднимал бёдра. Он знал обо всём этом, наблюдал из своих уголков, слышал все стоны и с придыханием произносимое «Чонгук-и». Он ненавидел это лицо, искажающееся, когда оргазм накрывал волнами. Он хотел видеть это лицо в приступе предсмертной агонии. До помутнения рассудка.       Хотя, разум в последнее время был затуманен слишком сильно.       Чонхён прилёг рядом с Паком, прикрывая глаза. Он скоро должен проснуться, поприветствовать Чонгука, пойти готовить. Как хозяюшка. Да, наверно, за плитой его будет легче представлять, как девушку.       — Мы с Чонхёном скоро примиримся, — щебетал старший, жаря на сковородке мясо. — Мы выдвинули друг другу условия, так что… Чонгук-и, ты меня слышишь?       — Да, конечно, хён, — последнее слово непривычно сорвалось с языка, и Чон чуть сморщился. Благо, старший не смотрел в его сторону, все силы тратя на готовку. — Я хочу попробовать держать контроль над телом несколько дней. Ты… поможешь мне держать контроль?       — Что от меня требуется?       Будь воля Чонхёна, его губы бы расплылись в широкой, немного угрожающей улыбке. Но, будучи карикатурой Чонгука, он лишь немного обнажил зубки, показывая всю свою невинность, которой уже давно у него нет. Брови Пака чуть нахмурились, но он не подал виду, что ему что-то не понравилось. Стал улыбаться по-другому: что уж поделать, диссоциативное расстройство идентичности явно влияло на основную личность, но Пак таких тонкостей не знал — не психолог и уж тем более не психиатр, который на своём веку многое повидал.       — Я сейчас ухожу на работу. Уберёшься в квартире? — зная такую черту Гука, как чистоплотность, произнёс Чимин. Младший с радостью уберётся, он знал, будет намывать пол до скрипучего блеска. Старший пока не видел изменений, не увидел неглубокую складку меж бровей. Чонхён был противоположностью и в этом.       Зачем, чёрт побери, так часто убираться в крохотной квартирке? Это у Чонгука ген специальный, Чонхёну же всё равно на чистоту и уборку. Он любил разрушать. Как давно хотел разрушить отношения Чонгука и Чимина. До дрожи в пальцах и свербения где-то в районе горла. Голова опустилась, стоило Паку закрыть дверь на ключ, а безумная улыбка показалась на губах. Ему нужно срочно прикурить, чтобы попробовать привести в порядок мысли и чуть отрезвить разум. Хотя…       Он был рад таящемуся внутри него безумию. Шёл к нему с распростёртыми объятиями, накручивал себя, зная, что Чонгук хотел занять господствующее место. Знал, что они оба: Гук и Чим, — хотели его ментально убить. Прихлопнуть, как надоедливую муху, не понимая, что он тоже личность, тоже человек, тоже хотел и имел право жить. В выживании все средства хороши.       Наверно, поэтому Чонхён курил прямо в квартире, стряхивая со злобными мыслями пепел на пол. Неприятно пахло чем-то горелым. Убирать за собой он не собирался — в нужное время он просто покинет разум, и тогда Чонгук получит. Чёрт, он так ненавидел свою вторую личность и его парня, что брала не то что злость, это была уже открытая ненависть. Противно, отвратительно. Эти оба слишком много о себе возомнили, считая, что могут решать его судьбу, судьбу Хёна.       Ну ничего, он будет тем, кто решит их судьбы. Скоро он будет самой смертью. Самым страшным кошмаром. Самым отвратительным чувством. Это игра на выживание, которая не окончится ничем хорошим, особенно в этом теле. В теле, которое слишком много видело, слишком много знало. Знало, что такое убийство родителей, знало ужасы детдома, когда признаки диссоциативного расстройства начали всё сильнее и сильнее проявляться, а затем — странная форма одержимости, болезни Чонхёна. Он считал родителей Чонгука за своих. Значит, если его счастье отобрали, он должен отбирать счастье у других. А что? Другим можно, а ему запрещено? Если Чонгук хотел вытеснить его, то Чонхён имел право убить его любимого?       Чонхён, продержись несколько дней.       И Пак Чимин исчезнет с лица земли.

* * *

      Прошло два дня. Три дня. Целая неделя, когда Чонхён был Чонхёном, подавляя малые всплески энергии, говорившие о том, что Чонгук хотел завладеть телом. Не получил. Это тело принадлежало Чонхёну. Теперь Пак Чимин обнимал не своего мальчика по утрам, он пригревал у себя на груди змею, имеющую облик любимого парня. Чимин трепетно целовал Чонгука, но отвечал грубо ему Чонхён. Представлять Пака как девушку было просто, стоило лишь не обращать внимание на одну-единственную деталь.       Однажды Чимин лежал рядом и покусывал его шею, намеревался засунуть руку в трусы, но Чонхёна это не возбуждало. Чтобы не видеть разочарования в лице парня Чонгука, он просто переворачивал его на спину, раздвигал его ноги, растягивал и представлял, что перед ним коротко стриженная худосочная девушка. Становилось легче — член напрягался, бёдра было податливыми, и орган практически целиком входил в разработанную дырочку.       Наверно, так у геев и происходило, но Чонгука после того, как Чимин обернулся, чуть не замутило. Старший делал попытки разработать Чона — в паре они были универсалами, хотя Паку больше нравилась роль нижнего, — но младший противился, не хотел. Да и бог с ним. Не хотел — дело его.       В принципе, казалось, что Чонхён даже освоился: привык делать то, что обычно делал Чонгук, привык к парню, который просыпался рядом. Привык, чёрт побери, к странному, навязчивому шёпоту в сознании, который вкрадчиво говорил ему о том, что Пак совсем недавно заточил ножи для мяса. В то время, когда из-под его рук выбивались искры, произошёл один из разговоров, который поставил Хёна немного в тупик.       — Слушай, я заметил, что каждый день ты — это ты, — Чимин слегка облизнул губу. Чонгуку нравилась эта милая привычка, Чонхёну — нет. — Неужели препараты, что тебе дали в последний раз, настолько сильные, что ты потихонечку собираешь своё сознание?       Чимин говорил красиво. Чонгук тоже. А Чонхён нет.       — Мне кажется, что Чонхён не хочет с тобой дружить или как-то по-другому взаимодействовать, — слова еле ворочались на языке. Если сначала Чонхён действительно не хотел мешать счастью и разочаровывать Чимина своей плоской гетеросексуальной миной, то теперь… голоса слишком сильны. Они слишком сильно въелись в его мозг, слишком сильно Хён стал поддаваться их пальцам, которые гладили его уши, шептали, опаляли горячим дыханием. Он теперь не тот Чонхён, что был когда-то. Теперь он не мог просто не мешать этой парочке. Теперь он одержим демонами собственного сознания, которые шипели лишь одно: убей, разрушь, заставь их страдать.       Он становился сумасшедшим, мечтающим убить двух людей сразу. Одного — физически, а второго — морально.       — Эх, жалко…       Чимин был миролюбивым, лишь изредка в нём прорезывались тоска и отчаяние. Он всегда хотел остановить Чонхёна при выходе из дома. Они отличались. Поэтому ни тот, ни другой друг друга не понимали. Не понимали, что хотел рядом стоящий человек. Один хотел спокойствия, другой — обыкновенной хотя бы дружбы. Чимин неосознанно ранил Чонхёна, а Хён — его.       Держать сознание в своей абсолютной власти стало сложно уже спустя неделю после разговора с Чимином. Из рук всё валилось, голова не хотела освобождаться от навязчивых мыслей, сам Чонхён стал более дёрганным, чем когда-либо. Пот тёк по его вискам, и Чимин заботливо кутал его во всевозможные тёплые вещи. В аптечке не оказалось нужных лекарств, и поэтому, поцеловав парня в щёку, Пак умчался в ближайшую аптеку. Сознание Чонгука, почувствовав лазейку, попыталось вытеснить Чонхёна, но не получилось; каким бы парень заболевшим не был, он боролся.       В это время в аптеке Чимин покупал жаропонижающее и, на всякий случай, обезболивающее. Мало ли, вдруг Чонгуку станет хуже. Но ничего — с болезнями он справлялся достаточно быстро, поэтому совсем скоро выздоровеет, будет снова радовать улыбкой, которую старший стал замечать почему-то реже, наверно, из-за вечного контроля сознания. Будет просто радоваться жизни в своей обычной манере. Это ведь так приятно — жить и знать, что ты живой, что ты в своём теле на данный момент один. Да даже если Чонхён вернётся — Чимин будет рад.       — Большое спасибо! — выскочив из аптеки, Чим побежал к дому. Начинался дождь, мелкими каплями гоняя прохожих под крыши. Пак чувствовал, что с этим дождём придёт нечто ещё, нечто немного тёмное, и даже ворон, каркнувший, когда парень был уже под козырьком подъезда, его испугал. Пугающая атмосфера, от которой хотелось спрятаться.       По лестнице парень поднялся достаточно быстро, за окном уже бушевал ливень, хлеща людей косыми струями. Недолго провозившись с ключами, он всё же открыл дверь, сразу же закрывая её, дабы по квартире не шёл сквозняк. Но почему-то шум сильного дождя был слышен. В квартире было темно, и Чимин внутренне задрожал, ведь дождь был слышен в той самой комнате, в которой он оставил Чонгука.       Пройдя в помещение, Пак обнаружил парня рядом с окном. Его плечи то поднимались, то опускались. Хотелось спросить «всё нормально?» и повернуть парня к себе, обнять, прижать к себе. Но Чонгук обернулся сам; его лицо оставалось в тени, такое тёмное и недосягаемое, что оно пугало. Но Пак преодолел этот страх и всё же подошёл чуть ближе.       Всё ближе… давай, маленький котёнок, иди навстречу своей судьбе…       — Чонгук, с тобой всё нормально? — хриплым ломающимся голосом произнёс Чимин. Со времён подросткового возраста у него не было такого страха, что голос просто-напросто сорвался на фальцет, заставив парня откашляться. Дикий взгляд Чонгука пугал, его тигриные, ловкие движения тоже. Казалось, будто это не Чонгук. — Или… нет, погоди, Чонгук, я не знаю, что с тобой происходит, но я принёс таблетки и…       — Мне не нужны твои бесполезные таблетки, — Чонхён до сих пор чувствовал себя плохо, поэтому не удивился тому, что в его руках был нож. Голоса сказали ему сделать это. И он сделал. — Подойди сюда, мой милый Минни. Я покажу, как сильно я тебя люблю.       — Стой, нет, ты не Чонгук, — и Пак бросился к двери, лишь потом вспомнив, что он плотно закрыл дверь на ключ.       Если бы он чуть замешкался, то нож оказался в его лопатке. Вот что значило «всадить нож в спину». Только не время иронизировать — время срочно петлять по маленькой квартире от ножа, пока сумасшествие не отпустит Чонгука… или Чонхёна? Или третью личность, которая хотела убить Чимина? Не время думать о психологии.       Что думает человек за две минуты до собственной смерти? Чимин никогда не задумывался над ответом на этот вопрос. Но сейчас, загнанный в угол на кухне и сидя на холодном кафеле, Пак знал, что хотел узнать только причину. Почему? Почему его хотели убить? Почему его милый Чонгук, который всю неделю держал такой непосильный контроль над собственным разумом, вдруг обезумел и взял нож для резки мяса?       — Пора бы тебе кое-что объяснить, — лезвие ножа прошлось по пухлым губам Пака, и тот сквозь слёзы надеялся, что Чонгук одумается. Пожалуйста. Не убивай. Подумай о своём любимом. — Понимаешь, всю эту грёбаную неделю здесь был не Чонгук, — он ткнул остриём ножа в свою грудь, слегка надавливая. Знал, что не причинит себе вреда, поэтому легко прокрутил нож. — Здесь был…       — Ты, — будто выделяя это слово, Чимин забился в угол. Чонхён. Это был именно он. Но почему Хён хотел убить его, такого беззащитного? Что им овладело?       — Я, — Чонхён присел на корточки рядом с Паком, чуть склоняя голову к плечу. — И ты всё это время не замечал? Чимин, ты настолько глуп, что не можешь отличить нас друг от друга? — смешок вырвался из искривлённых губ, когда парень потянулся к тонкой шее старшего, намереваясь схватиться за неё и сдавить пальцами пульсирующую жилку, которая могла оборвать жизнь парня резко, безвозвратно. Всего одно движение, всего один хриплый стон боли, сорвавшийся с губ почти убитого парня, и его больше не будет.       Но у Чонхёна немного другие планы, поэтому он поцеловал эту жилку. Самовольно улыбаясь, он играл с чувствами старшего: желанием покалечить Хёна, но оставить Гука в целости и сохранности. Это невозможно, и борьба во взгляде Пака говорила сама за себя. Он боролся, был между злостью и сожалением в подвешенном состоянии, и перед ним сейчас был выбор. Ударить? Или быть ударенным?       Любовь или ненависть?       Смерть или жизнь?       — Ты так сильно меня ненавидишь? — в глазах Чимина, словно огранённые алмазы, блестели слёзы. Они не трогали чёрствое прокуренное сердце, не трогали изъеденную ненавистью душу, их не видел разум, затемнённый сумасшествием. Для Чонхёна сейчас эти слёзы были ничем. В то время как Чонгук в нём пытался взять контроль в свои руки. Не получалось.       — Вы с Чонгуком и всеми этими чёртовыми докторами не имели права говорить о соединении и всей той брехне, что вас пичкали, как меня таблетками, — с отвращением сказал Чонхён. — Я бы исчез благодаря этому. Но я личность, я хочу жить. А ведь если вам позволено решать мою судьбу, то значит, мне позволено решать вашу?       — Чонхён, мы не решали твою судьбу, мы просто хотели вылечить Чонгука, — попытался объяснить Пак, но, услышав тихий рык, замолчал.       — В том-то и дело, что вы хотите вылечить Чонгука. Но не меня, — Чонхён проскользнул остриём прямо по тонкой шее старшего, делая лёгкий-лёгкий надрез. — А вдруг это он побочная личность, а не я?       Не дав ничего сказать старшему, Хён дёрнул рукой, позволяя острию легко пройтись по шее. Зря ты так сильно точил ножи, Чимин. Они стали орудием, которое убило тебя. Сразу же хлынула кровь из вспоротого горла. Чимин расширил глаза, сдавленные бульканья вырвались из его рта, а пухлые губы раскрылись в немом крике о помощи. Пак схватился руками за запястье Чонхёна, который истерично смеялся, держа одной рукой тело парня, а второй нож. Он смотрел на искажённое агонией лицо, облизывая верхнюю губу, а потом, чувствуя, что жизнь тихо покидала старшего, прислонил губы к его уху и прошептал:       — Вы не имели права решать мою судьбу. Я не имел права решать твою. Но кто сейчас будет лежать мёртвым на кухне? Ты, а не я.       Угасающим взглядом Чимин смотрел на парня. Он цеплялся за его футболку, оставляя кровавые следы. Его безвольное тело упало в лужу собственной крови, он задёргался, а из горла и рта полилась кровь. Ещё несколько мгновений Пак видел хоть что-то, но затем зрение окончательно угасло.       Как и жизнь внутри него.       — И нам тоже пора прощаться, — глядя на стеклянную поверхность кухонного стола, Чонхён улыбнулся и прикрыл глаза. — Любуйся, Чонгук. Ты всегда знал, что я художник. Так полюбуйся на мою композицию в современном стиле.       Чонхён улыбнулся в последний раз, а потом поддался течению другого сознания. На этот раз он исчез полностью. Как? Необъяснимо. Говорят, что от диссоциативного расстройства идентичности нет спасения, не исчезнет ни одна личность. Но Чонхёну удалось исчезнуть. По крайней мере, его большей части. Глаза в следующую секунду уже открыл Чонгук, не понимая, почему на кухне темно, за окном шёл дождь, а в помещении пахло… будто кто-то разделывал мясо. Сознание настойчиво советовало повернуть голову, но Чону стало страшно. Ему было страшно, потому что он видел, что там, в углу, кто-то лежал, немного сжавшись. Под ним было тёмное пятно.       — Нет… нет, этого не может быть, — руки Чонгука были в чём-то тёмном, его футболка тоже. Он не смог не упасть на колени, когда вспышка молнии осветила тело, лежащее на кухне. Тело Чимина. — О боже мой!       Теперь он понял, почему ему было страшно. Теперь он понял, почему слишком долго он не контролировал тело. Пальцы с трудом подчинялись хозяину, но слёзы потекли уже сами собой. Парень подполз к старшему, повторяя «хён… хён», но простые слова его уже не вернут. И другие слова тоже. Больно. Боль расплывалась где-то между рёбер, там, где находилось сердце. Дыхание в лёгких прервалось, и из горла вышел всхлип, который перешёл в стон, а затем и в протяжный крик:       — Нет! Почему?!       Потому что Чонхён был сумасшедшим. Слишком долго прятал своё сумасшествие. Слишком долго глушил его алкоголем. А теперь человеку, который держал безжизненное тело любимого, громко рыдая и повторяя одни и те же слова, больно, невыносимо, нестерпимо. Хотелось умереть вслед за Чимином, ведь отомстить Чонхёну он не сможет.       Больно, чёрт побери.       И эта боль, оплетающая терновником с шипами рёбра и внутренние органы, останется с ним навсегда.