Лунный ворон

      Тьма расступилась и текла с потолка вязкими удушающими клубами и сопротивляться ей – тяжкое бремя. Ещё не вечер, ещё слишком рано и не настал его черёд действовать, так что…пускай...       Не было мыслей – лишь глухие ленивые серые разряды всполохами вставали перед глазами и заставляли невольно щуриться, хоть его веки, как и прежде, крепко сомкнуты, но и распахнуть глаза не было сил. И будто тонкая цепь впивалась в шею, раздирая в кровь кожу, и с силой тянуло глубже вверх, заставлять сипло дышать, и тьма просачивалась в него, вызывая приступы кислой тошноты и вялой апатии…       Прям как тогда…       Резко выгнуло и он сел, зажимая рот руками, захлёбываясь и давясь содержимым собственного желудка; ринулся к столу и еле успел. Тьма недовольно отступила.       По скомканным бумагам стекает мутная слизь мелкими комками и медленно просачивается на самое дно корзины.       Мерзость.       Отёр край рта костяшкой и брезгливо сплюнул сверху.       Тонкая полоса полуденного солнца рассекала комнату, спотыкаясь о разбросанные вещи на полу. Раздражённо пнул перевёрнутый стул на пути, и упал плашмя, растянувшись, на тахту у окна и закрыл глаза. Тьма сгустилась, затаившись. Остатки во рту отдавали горечью и мерзкий комок снова взбирался по горлу. Серые всполохи, учащаясь, складывались в яркую вспышку, заставляя тревожно распахнуть глаза, обернуться и искать глазами…его?       В этот раз он еле успел добежать и припасть к спасительной корзине с бумагами, но желудок был уже пуст, а его всё ещё не отпускало и выкручивало снова и снова.       Он старательно отгонял все эти мысли и вот опять.       Почему он снова об этом вспомнил?.. Чёрт!       И снова пустота с утробным рокотом пыталась вырваться из него, но тщетно.       В итоге, обессилев, упал рядом.       Клубы дыма под потолком рассеивались и сгущались, являя смутные очертания давно забытого сна. А сон ли это был? Грань между видениями и явью стиралась и теперь он не был так уверен что есть что…       Тогда…тогда…это было с ним впервые. И почему именно его? Ведь они всего лишь сидели за соседними столами, и он вечно его раздражал - подкидыш, недосиротка, выскочка, зазнайка… И лишь видеть расстроенный взгляд и сжатые в ниточку губы хоть как-то унимало тягостную досаду от вынужденного соседства…       Тьма тянулась тонкими нитями, рвалась и слипалась вновь, пульсируя, словно живая, тянулась к нему, зовя и обещая даровать забвение боли, скопившейся на сердце.       …столько времени прошло, а это недоразумение каким-то образом стало первым советником короля, его отца… Но он, как и прежде, мог заставить эти губы снова и снова повторять это столь знакомое движение, наслаждаясь тем, что тому не хватит духа ответить…       Его вновь выгнуло и схватило рвотной судорогой – и перед глазами знакомая нить сжатых недовольных губ ломалась и принимала чуждое плотоядное очертание. Это уже не тот долговязый нескладный отрок из его воспоминаний, нет, это кто-то другой, но столь захватывающий и невероятно притягательный…       Перед глазами поплыло, в нос ударил поднимающийся остывающий резкий кислый запах, и он вновь увидел его…не таким, как в том сне – рослый, широкоплечий молодой мужчина, мелкие синяки засосов и располосованная в порыве страсти кожа… Он даже в бреду не смог себе вообразить, что под хламидой нарочито простых рубахи и шальвар может быть такое… Или мог?       Воздух. Ему нужен воздух. Но в лёгкие всасывалась лишь только пыль, заставляя натужно с хрипом дохать.       Тогда…тогда в назидание ментор поднял Титра и заставил отвечать урок и…он поймал на себе его – ледяной надменный взгляд, и расплавленный первыми лучами сон воскрес в его памяти. И эти знакомые синие глаза…кажется именно тогда он был пленён их холодом. В том сне он звал его по имени и был так близко, нависая, и пальцами своими чувствовал упругую прохладу его коротких, остриженных на северный манер, волос… Ему стало дурно прямо в классе.       «Мерзость. Не знал, что ты…такой…», - он уловил лишь движение губ и внутри всё вмялось и «…мог бы поизящнее сорвать урок» даровало неимоверное облегчение.       «Никто не может проникнуть в мои мысли. Никто», - и эта мысль бальзамом лилась на разорванную душу.       Но уже ничто не могло вернуться на пути своя…       А потом было заключение в собственной комнате.       Время застыло и превратилось в серый кисель.       Незнание что с ним творится и полная апатия к жизни. И крошки не лезло в горло и, если ему всё же удавалось заснуть, то от усталости так и не добравшись до постели. Яркий свет пугал, любой шорох казался грохотом и даже мимолётный запах разъедал глотку. Люди сменяли друг друга, приходили и уходили, но все как тени и не было среди них тех самых ледяных спокойных глаз. Всполохи серебристых одеяний королевских лекарей и сердобольные морщинистые лица – всё как в тумане. Монотонный гул перешёптываний сдавливал виски. Любая мысль неподъёмна и тягуча. Силы покидали, и казалось, что лишь смерть избавит его от этих невыносимых мук. «Ты меня удивил. Не думал, что мне придётся проводить ритуал так рано…». Отец всё же пришёл к нему и…эта разъедающая боль отпустила, и он снова был здоров.       По крайней мере ему так казалось.       Ровно до того момента, как он смог вернуться в класс.       В их класс.       Он замер у входа. Учитель равнодушно следил за учеником перед собой поверх книги и не заметил вошедшего. Но зато Титр… Ему показалось или он вздрогнул, почувствовав его приближение? Нет? И он…обернулся. След от его синих глаз застыл в воздухе вмиг выцветшего мира. Равнодушие зимнего моря в непогоду. Кожу стянуло мурашками. То ли хлопья снега, то ли слепые блики далёкого солнца… Вот бы увидеть его глаза, когда он его…       Перехватило дыхание, будто ударом под дых и ноги сковала предательская слабость… Он не мог так подумать. Нет, не мог.       Он болен, да болен.       «…душа больна томительной неутолимой жаждой. Того же яда требует она, что отравил её однажды…» - сухой скучающий голос ментора отчеканивал очередную строчку и сливался с красным шумом над океаном, множился, затихая и опадал хлопьями тёплого снега, накатывая удушающей волной.       Это всего лишь помутнение рассудка на фоне болезни. Да, болезни. Он подцепил какую-то диковинную хворь…так и скажет отцу, хотя…тому всё равно никогда не было до сына никакого дела.       И всё же перед тем как впасть в беспамятство он хотел поймать его взгляд, увидеть те самые невыносимо синие глаза, но Титр лишь брезгливо отвернулся.       И тьма поглотила его разум.       И всё началось сначала.       Заточение. Перешёптывание. Серебристые всполохи дорогих одеяний. Бурный спор. Глаза слезились, всё время тянуло в сон, в ослепительно яркий сон, где его звал по имени тот, кто никогда не снизойдёт до подобной дерзости…       И его снова выворачивало наизнанку в настоящем.       Он до сих пор болен этой неведомой отвратительной болезнью.       Воспалённый мозг выхватил среди недавних воспоминаний как крупная прозрачная капля скатывается с белоснежного крепкого плеча вниз по рельефному торсу, проскальзывает под наспех перевязанный широкий пояс шальвар и жадно растекается по мокрым волокнам ткани, исчезая…стоящий перед ним выше, крепче, и всё тот же равнодушный взгляд иссиня-чёрных глаз – неужели они на столько тёмные? – и это ощущение собственной ничтожности. И эта возмутительная грубость к нему, наследнику империи.       Он тогда выложился на полную, но так и не смог заставить склониться эту спину пред собой. И прежние раздражения, злость и собственная никчёмность множились и отзывались в нём противоречивой сладко-горькой дрожью. Вспоминал эти леденящие глаза и как сжатые в нить губы ломает ухмылка, обнажая жар, сокрытый внутри; хотел прикоснуться к этим губам, хотел хоть раз ощутить тепло его тела, крепкие руки…невольно вздрагивал, предвкушая мокрые жадные поцелуи, что опаляют кожу и неспешно спускаются ниже и ниже…       Он болен, точно болен.       «…Не ровен час, как пойдут слухи…» - эхом отозвался из памяти раздражённый голос отца.       В бессилье он полз в самый дальний тёмный угол комнаты и задыхался от накатывающей волны. Невозможно отделаться от наваждения, но и свершиться неминуемому – это выше всяких сил. И ставшая почти естественной ненависть не охлаждала и не давала привычной ясности мыслям.       На последнем издыхании, оттягивая накатывающее и сдерживаясь, дрожащими пальцами…ему хватило концентрации, чтобы призвать и выхватить из воздуха бутыль сомы, откупорить и влить себя залпом… Которая за сегодня?       Тьма сгущалась, но сома – вовсе не тот яд, что мог утолить эту жажду. Сквозь эфемерное забытьё слышался усталый скучающий голос на память и без запинки диктующий определённо что-то важное и требующее пристального внимания. Отец, конечно, вычудил и пришлось подчиняться, но какой у советника голос...тяжёлый, но вкрадчивый и обволакивающе тягучий…       Посреди хлама, лёжа спине, он созерцал бездушный чёрный потолок и вопрошал Всевышних за что это ниспослано ему, но лишь тишина была ему ответом.       Сознание упрямо не покидало его, вытаскивая снова и снова из потаённых глубин образы, звуки, запахи, обгладывающие его изнутри, как опарыши бренный труп.       Тьма шла рябью, стекала с потолка и, так и не достигнув желаемого, бессильно сливалась обратно с основной массой с булькающим звуком, разбивая белесую дымку знакомых силуэтов, недовольно рокоча…       Голоса…разговоры… Сколько раз они смолкали, когда он входил. И можно было бы воспринять сей жест как знак уважения и благоговения, как перед наследником трона и будущим королём, но когда смолкали отец его и Титр…это явно не тот случай… Наверное, он действительно такой невероятный и потрясающий, раз даже отец предпочёл его...       Остатки сомы брызнули из бутыли на ковёр – он смеялся навзрыд, словно проклятый, прикрыв предплечьем глаза. Потрясающая шутка. Кажется, он в конец спятил, раз ему пришло подобное в голову.       Как же так получается? Этот подкидыш отобрал всё. Всё, что причиталось ему, Синхе, по праву. И, если этот отброс раньше хотя бы для вида помалкивал и соблюдал положенный этикет, то в последнее время он явно зарвался. Пора поставить его на место. Их всех.       …из тьмы проступила иллюзорная химера и нежно сдавливала горло, обжигая и заставляя вздыматься тело на встречу, и безмятежные синие звёзды наблюдали за жалкими трепыханиями наследника из белёсой дымки.       - Прочь! – что есть мочи кричал он, но призрак, влекомый запущенной бутылью, уже успел распасться на мелкие завихрения, в которых теперь угадывалась лишь лёгкая ухмылка абсолютного превосходства; глухой удар и стекло рассыпалось со звоном на мелкие осколки.       И тишина заполнила комнату.       Немое противостояние холодного жёсткого пола и плавящегося тьмой свода стен. Нет, он не сдатся просто так. Его слишком рано списали со счетов. Он ещё чего-нибудь да значит. Он наследник трона, он тот, в ком течёт королевская кровь и он будет править, чего бы ему это не стоило…       Ворот сдавливал горло       Душно.       Клубы мрака спускались вниз и распахивали грань невозможного, являя болезненные видения, теребя душу будто открытую рваную рану, и рисуя невозможное, вздорное, абсурдное… А что если бы…если бы Титр не был обычным смертным? Нет, бред, он бы не смог остаться незамеченным.       Но что же с ним не так? Почему…? Как…? Как обычный смертный умудрился взобраться так высоко и удерживаться там долго. Не ровен час, как советник перейдёт по наследству вместе с троном.       Тьма подступила так близко, что он видел в ней холодные глаза и ухмылку, полную превосходства. Нет, это всего лишь наваждение, блажь…но эта леденящая дрожь сковывала его жар, и он распалялся всё сильнее, желая невозможного.       Этот подкидыш отобрал всё и вся, и теперь и Синха, заворожённый светом несуществующих звёзд, был готов отдать сверху и собственную душу, чтобы эфемерные пальцы стали реальными.       «Ему нравится меня истязать…» - мелькнуло в задурманенной голове, но с этим можно было поспорить.       Всего лишь силуэт, но эти длинные сильные пальцы ловко и по-хозяйски проскальзывали под ткань, оголяя кожу…и как под настоящими он дрожал и выгибался навстречу, желая большего…       Всевышние, сколько их было? Женщины от совсем юных до зрелых и даже мужчины. Ослепительная роскошь отдельных комнат во дворце и невыносимая грязь и вонь закоулков Нижнего рынка. Нежный бархат кожи нимфетки, мазолистые ступни старухи, кислый перегар и жёсткая щетина – ничто не могло затмить этот ясный холод синих глаз, превзойти предвкушение плода, что невозможно сорвать и припасть губами… Тысячи тысяч глаз желали его, тысячи тысяч рук ласкали его, тысячи тысяч губ припадали к его коже, но стоило поймать на себе этот равнодушный спокойный взгляд и его захлёстывает ледяной морской волной с головой. И всё возвращалось на круги своя.       Вечно стоящий особняком и чурающийся всякого общества в угоду своим любимым книгам. Закрыть глаза и почти ощутить прикосновения прохладных подушечек пальцев вдоль по коже – наверное, должно быть похоже на то, как он бережно и с волнительным трепетом касается своих дорогих и любимых старинных пергаментов... Наверное, сегодня можно. Да, сегодня впервые и только сегодня, он позволит вести себя абсурду сквозь мысли и дойдёт с ним до самого конца. Ведь же никто не может проникнуть в его мысли, верно? Никто же? Абсолютно никто? Точно?       Тьма стекала и не было преград и ничто не мешало ей больше. Горькая и приторно-сладкая. Соприкасаясь с мыслями, она выцветала и белела, обретая столь знакомую и желанную форму. Короткие волосы, длинные густые чёрные ресницы и так близко, что можно вдохнуть его воздух и наконец ощутить жар его губ…       Яркие всполохи рассыпались ворохом солнечных зайчиков, ослепляя и обостряя чувства. Что-то смутно знакомое, неуловимый аромат и дразнящий мотив, напеваемый под нос. Его снова обманули – обещая неземное блаженство, окатили из ушата ледяной водой, выбросив его на берег давно забытых мимолётных воспоминаний странных.       Они всё ещё подростки. Что-то изменилось. Да, он уже вернулся в класс после того случая, но почему сейчас ему так упорно вспоминаются его светлые льдистые глаза…но…но они же у него почти чёрные? Или нет? И вот уже бросило в недавнее воспоминание – он разговаривает с ним, а в руках дротики…и тёмные, он точно помнит… И их самая первая встреча – он прячется от него за креслом и совсем не хочет разговаривать, а ведь он такой диковинный – кожа белее снега, а волосы и глаза…будто ночь… И снова отбросило вперёд и тугая капля нехотя взбирается от пояса выше и выше, белое плечо, неровная линия загара, обхватившая шею, наглая ухмылка и глаза…какого цвета? Он помнил это ощущение – будто острый стальной клинок приставили к горлу и оцарапали в насмешку горло, но какого? Ускользает и заволакивает вялой сонливостью. Нет, что-то же было…была такая…дурацкая мысль…как же…её там…краска…краски…акварель…он совсем маленький и рисовал…это было похоже на тот одинокий алый цветок на голубом небе…да… И он словно вынырнул из мутного омута и будто увидел вновь так ясно и чётко Титра тогда, в купальне. Чёрные волосы, смуглое лицо, обласканное южным солнцем, яркие алые губы и холодные ярко-синие, будто полуденное чистое небо в ледяную стужу.       И на него снова обрушился горный поток…       Наконец-то сома даровала долгожданное забвение истерзанной душе и тело его сковал благодатный сон.