Dahlia

— Я сделаю тебя фаворитом, как только вступлю в права Короля. Рука Роджера, сжимавшая острую бритву, опасно дёрнулась, едва не оставив на светлой бархатной коже порез. Он поднял внимательный взгляд на светлые глаза Его Высочества и как-то неуверенно, через силу, улыбнулся, спустя секунду возвращаясь к своей работе. Тогда пришлось промолчать: подходящего ответа не было, а в голову приходили только неуместные ядовитые замечания.

Первая близость с принцем случилась неожиданно. Он, разумеется, не был невинным ребёнком: служба при дворце развращала, и, видно, не только его, раз даже Его Высочество покушался на своих слуг. Роджер не мог точно сказать, понравился ли ему сам секс, или так льстило монаршее внимание, но всю следующую неделю он поглядывал на мужчину украдкой, с лёгким волнением, думая только о том, будет ли приглашён в чужую постель опять.

— Не хочешь составить мне компанию сегодня ночью? Был ли у него выбор на самом деле? Роджер был уверен, что нет, но и думать об отказе не приходилось: слишком уж принц привлекал его. Он получал своеобразное наслаждение уже от помощи с одеждой Его Высочеству, от его бритья и ухода в ванной ещё до того, как в их отношения вошла такая близость. Брайан был безобразно красив, привлекая к себе внимание. Ещё до личной встречи, увидев один лишь портрет, Роджер почувствовал некоторый интерес. Конечно, не такой, чтобы мечтать холодными ночами лишь о нём одном, но достаточный, чтобы отметить крайне приятную внешность будущего правителя. — Конечно, Ваше Высочество, — голос совсем немного охрип, и камердинер с аккуратностью застегнул на принце жюстокор₁, стараясь унять трепет в груди. Роджер пришёл к нему поздним вечером, разрезая свечой темноту покоев. Быстро разделся под внимательным взглядом почти чёрных при тусклом свете глаз, неуверенно замерев на секунду, как перед прыжком в ледяную воду, глядя на эту полухищную улыбку-ухмылку. Роджер далёк от суеверий, но почему-то в тот момент, когда он прижимался голой грудью к ткани чужой ночной рубашки, казалось, что так улыбается только дьявол. Роджера принц легко укладывал на пышные подушки, хватая за бёдра и подтаскивая к себе, покрывая шею требовательными поцелуями. Ему оставалось лишь томно вздыхать «Ваше Высочество», неуверенно цепляясь за чужие плечи. Брайан целовал его кожу, мягко касаясь губами кадыка и оставляя небольшое влажное пятно в ямке ключиц.

Роджер будто нечаянно, но в самом деле намеренно, касался пышных и влажных кудрей, пока натирал горячую кожу принца ароматным маслом, и отстранёно думал о том, что, должно быть, укладывать эту буйную причёску под парик невероятно сложно; слава Богам, не он этим занимался. Его Высочество казался совсем расслабленным от горячей воды, и от этого он расслабляется тоже, забываясь и недолго массируя плечи. Брайан медленно касается его руки своими длинными пальцами, заставляя тут же замереть. Тянет к себе, Роджер, конечно же, покорно встаёт, а затем садится на бортик ванной, беспрекословно повинуясь чужим движениям. Перед принцем сам себе он кажется каким-то совершенно не изящным, угловатым и нелепым, а потому честно старается выглядеть хоть немного более утончённым. А ещё он слишком много думает сегодня, а потому, видимо, получает наказание — Его Высочество резко хватает его, опрокидывая в воду и заливисто хохочет. Роджеру неприятно, но он просто смотрит на мужчину, не говоря ни слова и думая о том, что будет делать. Принца наверняка это не заботит, но ему, такому мокрому, идти вдоль дворцовых коридоров стыдно. Брайану содеянное кажется недостаточным, и он стаскивает с камердинера парик, утапливая его и сжимая светлые волосы на затылке. Он покорно выгибает голову вслед за рукой и чувствует, как под одежду пробирается рука.

Роджер уже начинал забывать, каково это — спать в собственных покоях. Его Высочество слишком часто баловал его собственным вниманием, и порой камердинер начинал ощущать себя покорной комнатной собачкой, потому что почти не общался ни с кем, кроме принца, и закрывал и открывал глаза только рядом с ним. Наверное, это должно было начинать волновать. Но волнения, и даже трепета, он не испытывал, это стало обыденностью, что, наверное, было совсем неправильно: многие бы убили за подобную возможность и относится к ней с подобным пренебрежением было беззаконием. Роджер обвёл губы Брайана кончиком пальца по контуру и оставил поцелуй в самом уголке. Он был уже одет, подорвался куда раньше своего Господина, даже был накрашен — и не смог устоять против быстрой ласки. В груди неприятно закололо. Совсем не хотелось, чтобы небольшое увлечение становилось чем-то серьёзным, но он всё быстрее погружался в омут собачьей привязанности. Изначально вся инициатива принадлежала Его Высочеству, и Роджер ни на шаг не отступал от его желаний, но теперь это даже походило на отношения; только слуга начинал всё чаще ловить себя на том, что улыбки постепенно становятся больше вымученными и идут совсем не от чистого сердца. Его юношеское кокетство отступало быстро и безвозвратно, и он искренне боялся того момента, когда принцу надоест его серое лицо и придётся вновь возвращаться к обычному уходу, без незначимых гляделок и быстрых касаний холодных пальцев, ежели принц вообще не решит от него избавиться, как только любовник наскучит.

— Тебе идёт. — Нагота? — смеётся Роджер и ёрзает. Ему неуютно, но он всё равно давит из себя улыбку, кокетливо склоняет голову к плечу и немного поднимает колено. Его Высочество громко хмыкает и отходит в сторону — а ему приходится только слушать: глаза завязаны платком. Его Высочество любит играть с ним, а Роджер слепо и покорно следует за каждым желанием, позволяя делать с собой всё, что пожелает монаршее сердце. Его плотно сомкнутых от нервов губ касается холодное стекло, и он приоткрывает рот, после чего язык обжигает сладостью. — Ликёр. Кофейный, тебе нравится? Роджер долго дышит, стараясь унять жжение во рту, а потом быстро кивает, облизывая губы. Брайан позволяет ему выпить ещё, а затем даёт слизать со своих пальцев сладкую помадку. Он ласкает его, гладит ладонями вдоль плеч, а потом не даёт даже опомниться: — Моя коронация через полтора месяца. — Да, Ваше Высочество, — он опять улыбается, а к губам опять прижимается стекло. Роджер покорно позволяет себя спаивать, чувствуя, как горячая кожа лодыжки Его Высочества касается его бедра. Его бросает в жар от этих ощущений, и он совсем тает, получая нежный поцелуй. Чужие губы быстро скользят по лицу, затем спускаясь на шею. Принц приобнимает его, усаживает поудобнее. Он совсем немного плывёт, не привыкнув к алкоголю, а от этого тело на все касания отзывчиво покрывается мурашками.

***

Ночь после коронации уже Его Величество, провёл с ним. Наверное, это была их первая близость, во время которой Роджер думал лишь о том, что совершает что-то неправильное. Секс с принцем был весельем, забавой. Хоть люди и знали об этой связи, на него даже не оглядывались, ведь если будешь смотреть на каждого, кто грел постель Его Высочества — свернёшь шею. Роджер не знал точно о том, чем так отличается связь с самим королём, но был уверен, что всё это куда сложнее. Его собственный род так давно потерял значимость, что он даже не помнил титула, когда-то принадлежавшего его семье. Было удивительной удачей попасть на такую должность, и стоило ли испытывать её, удачу, дальше? От детской веры в то, что связь с монархом оградит его от всех проблем, как он думал ещё всего год назад, постепенно не оставалось ни следа. Достаточно было заглянуть в историю, чтобы увидеть, как часто неугодных любовников и любовниц убирали с пути. Наверное, если бы Роджер действительно интересовался прошлым, просто сбежал бы, испугавшись. В противовес этому, Брайан невыносимо нежно перебирал его волосы, уже когда они просто лежали в постели. Он позволял улечься на себя, и Роджеру засыпалось куда спокойнее: в этих руках было ощущение полной безопасности. Бывший принц всё чаще поднимал тему того, чтобы тот оставил свой пост, получив, наконец, возможность жить праздно и в своё удовольствие, но камердинер старался избегать болезненных разговоров. В какой-то момент Роджер честно попытался заявить о собственном нежелании становится фаворитом, но по одному тому, как Брайан затем больно укусил его в шею и сжал запястья над головой, становилось понятно, что лучше не проявлять отличное от монаршего мнение.

— Я просто хочу, чтобы ты жил той жизнью, которой заслуживаешь. Король (сам Король!) стоял перед ним на коленях меж разведённых ног и держал в руках его ладони. Он наклонился, целуя поочерёдно каждую, а затем, ухватив аристократично тонкие запястья, устроил пальцы у себя на щеках. — Ты прекрасен. Я хочу, чтобы твоя жизнь была райской. Чтобы тебе прислуживали, а не ты. Ты слишком хорош, чтобы просто помогать мне натягивать чулки. Роджер рассмеялся, но ему самому было едва ли весело. Слова показались чересчур лестными и сахарными, а потому казались они больше унижением, нежели наградой. Он же не был легкомысленной девицей, нуждающейся в подобных речах, а оставался вполне себе мужчиной, даже несмотря на выбранную в постели роль, и чувствовал лёгкое раздражение от того, что, казалось, только он сам помнил об этом. — Прекратите, — наконец, преодолев себя, произнёс Роджер, мягко отнимая свои руки, и поднялся. — Вам пора ложиться спать, завтра сложный день. Казалось, Брайан онемел от подобного отказа. Он замер в том же положении, на коленях перед собственной постелью, уставившись на камердинера так, что тот на секунду пожалел о своём отказе, но тут же собрался и быстро оделся. Наверное, завтра он пожалеет о своём решении. Наверное. Но сегодня он слишком устал, чтобы думать о последствиях.

Но, на самом деле, его желания против желаний Его Величества казались попыткой маленькой рыбки плыть вверх по водопаду. Брайан морил его своей холодностью дней с десять, прежде чем позволил себе уж и совсем грубость: вместо того, чтобы помочь с одеждой Роджер оказался прижатым к постели, с заломленной за спину рукой и без возможности произнести хоть слово. Это было больше наказанием, а не сексом, вслед за которым последовало однозначное «Когда я вернусь, хочу, чтобы ты лежал точно также», и Роджер пролежал целый день, не поднимаясь. Может, дело было и в запрете, а может и в том, что сил подняться не было, и оставалось только зарыться носом в подушки, чтобы настойчивое солнце так не било в глаза. Унижение и стыд чёрной ненавистью пробежались по всему телу,

— Я тебя отстраняю, — заявил Его Величество, усаживаясь рядом. Дождался тяжёлого взгляда в ответ и уложил на щёку камердинера — бывшего? — ладонь. Кожа казалась ледяной и кукольной, из-за слабого освещения — бледной. Несмотря на свой уверенный тон, внутри него всё дрожало, чуть ли не отдаваясь тремором вполне заметным. — Ты можешь или навсегда покинуть дворцовые стены, или остаться тут как мой фаворит. В светлых глазах мелькнула усталость и Брайан чуть сильнее, чем следовало, сжал роджерово плечо. Несмотря на то, что он и предложил это, почему-то только сейчас в голове возникла мысль о возможном отказе. Роджер не раз и не два кривил губы, стоило только упомянуть о том, чтобы тот перешёл в высший свет и, говоря по-честному, он совершенно не понимал чужих мотивов: променять работу, пусть и не особо тяжёлую, на безделье… Учитывая то, что особо работать слуга не желал и делал это отнюдь не за идею или от трепета перед возможностью помогать монарху. Неужели, Роджеру могло быть милее уйти насовсем, чем остаться с ним? — Я, — Роджер тяжело выдохнул, понимая, что у него, видимо, действительно не было выбора — право решать исчезло в тот же день, когда он впервые помог принцу одеться. — Я согласен стать фаворитом. Лицо Его Величества тут же смягчилось и по комнате будто пронёсся вздох облегчения, после чего на его шею тут же лёг щекотный поцелуй — как раз поверх обидного утреннего укуса. Роджер прикрыл глаза и покорно перевернулся на спину, обнимая бёдра Брайана ногами. — Надеюсь, когда я Вам надоем, вы сразу отравите меня или прикажете прирезать, а не сошлёте куда-нибудь мучиться от одиночества. Роджер усмехнулся, делая это больше для того, чтобы фраза прозвучала внушительней. Он выскользнул из-под нависшего тела Его Величества, заставляя их сменить положения, седлая любовника, теперь уже наслаждаясь чужой растерянностью. Наверное, он бы действительно предпочёл умереть, лишь в самые последние секунды осознав, что наскучил, нежели годами, десятилетиями душить себя мыслями об этом. А ещё, наверное, Брайан также наслаждался его растерянностью и страхом, когда задавал свой вопрос, фактически загоняя в угол. Метафора с несчастной и глупой рыбкой против природы сильно пришлась по душе Роджеру и он не желал отпускать её, думая о том, что и сам такой же глупый и упрямый, и Его Величество — такой же сильный и разрушающий.

— Вы любите меня? — уже отдыхая и греясь в тёплых объятиях, Роджер решился на кокетство. Провёл ладонью вдоль чужой груди, забавляясь тем, как кожа короля становится гусиной от холода, но тот всё равно его не останавливает. Брайан медленно повернулся к лицу фаворита и улыбнулся чужой радости. За последние месяцы тот совсем растерял всё свое веселье, все восторженные и лучистые улыбки, которые так полюбились ему ещё с первого взгляда, но всё равно казалось необходимым возвращаться к любовнику чуть ли не каждую ночь. Нужно было скорее вступать в брак, а все мысли занимал только пресный взгляд посеревших глаз. В качестве фаворита Роджер перешёл на совсем затворнический образ жизни, и если до того общался хотя бы со служанками, то теперь едва ли перекидывался парой слов за целый день. Высший свет не принимал обедневших аристократов; отчасти и потому, что в своей жизни фаворит отдавал слишком мало времени обучению, ведь человеку его сословия не нужны были сладкие французские речи или умение играть в карты — а теперь оказался небрежно выкинут за борт интересующих тем. Он выходил на возможные события всего-то и пару раз, упираясь и капризничая на все предложения любовника, смущаясь и собственного положения, и невежества. Несмотря на прекрасный внешний вид, гордую осанку и дорогую одежду, он в плохом смысле выбивался из общей массы, а Его Величество раз за разом ловил обособленную фигуру фаворита взглядом. Первый раз Роджер честно пытался присоединиться к кому-то, но эти попытки не возымели успеха, а потому и оказались тут же брошены. — Да, — Брайан постарался скрыть улыбку, чтобы звучать серьёзнее. Потянулся, желая погладить его по щеке, но Роджер ушёл от прикосновения, отвернувшись к нему спиной. Пришлось приподняться, заглянуть в чужое безмятежное лицо (явно признание пришлось по вкусу), а затем навалиться сверху, чтобы услышать приглушенный писк и весёлый смех. Роджер под его весом засучил ногами, пытаясь выбраться, но мужчина и не собирался его выпускать, беспорядочно проводя по телу ладонями и не обращая внимания на чужие потуги. — Негодник! Даже не признаешься мне в ответ? — Нет! — он поглядел на него с детской радостью и обнял за шею, обдавая её жаром своего дыхания.

— Иногда мне кажется, будто ты и вовсе не собираешься жениться. Роджер коснулся его влажных кудрей, задумчиво накручивая на палец завиток и решительно поднялся, прохаживаясь вдоль комнаты. Его светлые волосы совсем отросли и разметались по плечам — больно нравился Его Величеству их золотой перелив, а поэтому фаворит взял себе в привычку не надевать более парик, когда приходил. Их отношения уже длились столько, что он более перестал смущаться появляться перед монархом и в беззащитно-домашнем облике, даже без косметики и самых красивых, но не слишком удобных одежд. — Ты-то уж последний, кто должен читать мне подобные нотации, — буднично, но от того не менее раздражённо, ответил Брайан, криво улыбнувшись. Иногда хотелось, чтобы у любовника и вовсе не было голоса и он лишь покорно и, что ещё важнее, молча любил его. — Или ты так хочешь, чтоб я тебя скорее в покое оставил, что требуешь женитьбы? — Ну уж нет, — Роджер резко развернулся на каблуках и вновь вернулся к Его Величеству, сжимая кулаки. — То, что ты не женишься, бросает на меня тень. Не смей делать вид, что сам этого не понимаешь! Ты, — он указал на него пальцем, немного краснея от захлестнувшего негодования. — Ты сделал меня фаворитом, и я теперь должен платить за твои желания?! Брайан хотел что-то сказать в своё оправдание, наверное, или попытаться успокоить любовника, но не успел, потому как тот молнией вылетел из комнаты. Звонкий стук его каблуков был слышен даже из-за закрытой двери, и мужчина закрыл рукой глаза. Как же он устал от этих капризов! Роджер будто каждый день прощупывал почву его терпения, всё дальше заходя в своих обидах. Он был зол и, наверное, на секунду действительно захотел тут же приказать отравить фаворита за все бездумно брошенные оскорбления, думая о том, что мёртвый Роджер окажется куда приятнее и в вековом молчании не сможет каждый раз доводить его своим поведением, но тут же одёрнул себя. О чём он там подумал? Лишь от секундного представления бледного, не изящно-бледного из-за пудры, а сине-белого лица ему тут же стало дурно. Каким бы Роджер ни был, как бы он себя ни вёл и что бы ни болтал, всё лучше чем его гибель. Брайан тяжело выдохнул, громко позвав камердинера и приказал наполнить ванну. Ему нужно было просто отвлечься…

— И надолго ты… — Роджер кинул на его лицо быстрый взгляд. — Уезжаешь? Прежде чем он успел ответить, фаворит коснулся его подбородка губами и ткнулся лбом в плечо, пряча глаза. — Всего на две недели, совсем ничего. Монарх улыбнулся и погладил любовника по голове. Тот, узнав о его скором отъезде, совсем переменился, будто оживляя в себе того юного и забытого Роджера, который ластился при любой возможности, и Брайану эти перемены приходились по нраву. Он провёл пальцами по золотым волосам и встретившись с тоскливым взглядом даже не стал пытаться удержать себя от поцелуя. — Я совсем затоскую один. — Ты золотой. Роджер мягко рассмеялся, немного смутившись — опустил ресницы, покраснел и повёл оголённым плечом. Его вновь озарило то забытое ощущение того, как приятно было на самом деле получать подобные слова и нравиться монарху. Фаворит приподнялся и лёгким, давно выученным, движением сбросил рубашку с плеч, оставаясь полностью обнажённым.

Поездка завершилась на целых пять дней раньше, а причиной тому было тревожное письмо, полученное на седьмой день пути. Крайне боясь за любовника, Брайан приказал отчитываться о его самочувствии и теперь, уже почти закончив все дела, узнал, что тот находился в крайне плачевном состоянии, неожиданно захворав и то и дело проваливаясь в бред. Поначалу он думал о том, что не должен прерывать дело только по причине болезни своего фаворита, и это действительно отбрасывало бы на него тень, но затем, после целой ночи, наполненной кошмарами и жуткими мыслями, подорвался обратно. Он покрывался холодным потом от мысли о том, что их встреча может стать последней, а ежели он и не успеет… Слишком живое воображение расписывало ему по-рыбьи стеклянные и мёртвые глаза, сухие, бледные и потрескавшиеся губы, а ещё кожу, через которую виднеются голубые вены. Добравшись до дворца, Брайан выглядел уже едва ли не хуже собственного заболевшего фаворита. Осунувшись подобно ему и побледнев, он с небывалым трудом подавил стон испуга, увидев излишне спокойного Роджера на постели. Тот задремал, совсем недавно, как ему сообщили, и Его Величество примостился на самом краю постели, осторожно накрывая ладонь любовника, которая казалась ещё более холодной, чем обычно. Будто он касался камня или будто Роджер был уже мёртвым. Губы были синими, и на истончившейся коже теперь действительно виднелись голубые сосуды. Очень благородно выглядел Роджер, окутанный смертью, и если бы он в таком состоянии смог одеться и отправится на бал, наверняка бы привлекал к себе восхищённые взгляды. Его тяжёлое хриплое дыхание наполняло комнату. Брайан не понимал, сколько прошло времени, прежде чем он решился поправить золотую прядь, лежащую на лице, но стоило только потянуться, и фаворит дёрнулся, распахнув глаза. Он быстро облизнул губы и выглядел растерянно, будто решал, стоит ли тревожится. — Милый мой, — обронил Его Величество и самому ему его же голос показался впервые таким тихим и неуверенным. Он сжал ладонь Роджера и поднёс её к губам, прижимаясь губами. — Не покидай меня, я прошу. — Не твой ли яд убивает меня, Брайан? — мужчина крупно вздрогнул, удивлённо поглядев на Роджера, но тот только улыбнулся ему, наверное, самой неприятной улыбкой из всех. — Что? — и тут же смутно припомнился их давний-давний разговор, в котором любовник просил сразу убить его, если он наскучит, и секунды хватило на осознание того, как это всё выглядит со стороны. — Нет! Роджер, нет! Я бы никогда не посмел… Фаворит медленно приподнял руку, прося замолчать и Брайан тут же покорно затих, понимая, что тому сейчас не до его громких речей. — Если меня… — Роджер закашлялся, и мужчина, стараясь делать всё аккуратно, сначала помог любовнику сесть, а затем сделать несколько глотков воды. — Если уж такова будет твоя воля и меня вылечат, наверное, я и вправду не надоел тебе, — он лукаво, насколько мог, улыбнулся, глядя куда-то в сторону, но Его Величество всё равно заметил в уголках глаз скопившиеся то ли слёзы, то ли гной. — А если нет… Нужно ли тебе будет моё прощение? Воем бешеным пляшет, в истерике бьётся И кричит, и не может покоя найти; Но никто не придёт, никто не вернётся; Никто не придёт, никто не вернётся — Никто, никогда, ни за что не простит.