Гаремные ночи

— Гарри, помнишь, ты просил меня достать тебе что-нибудь… интересное? — Да, просил. Ты тогда еще предложила мне очередной томик «для легкого чтения». — Каюсь, была неправа. Зато я исправилась… Вот! -Что это? Сказки?! Гермиона, ты издеваешься?! — Гарри, ты почитай, почитай… — Великий господин, родитель властителя мира, Солнца и Луны, прекрасный валиде Люцисабар. Этого строптивого раба поймали в заморском царстве Годираке Лошчие. Великий паша Северьяхар выкупил его у торговцев для сиятельного сулеймана Дракима Лунноликого. Его назвали Гаррифьем. — Что ж, тело его неплохо. Натрите кожу маслами цитруса, мускуса и амбры, чтобы прогнать этот дух непокорности, — приказал валиде Люцисабар. — Пусть будет оно словно изысканный сад, в котором щебечут птицы удовольствия и наслаждения. Сад, пьянящие кроны которого, не выпустят тебя вовек. Отмойте его волосы и натрите настойкой каштана, пусть луна играет с ними, словно мать со своими детьми. Они будут прекрасны, словно лучший шелк прядильщиц великого падишаха. По взмаху руки валиде, Гаррифьема взялись мыть, парить и чистить, натирать мазями и маслами, выщипывать брови, выбеливать кожу… Когда же все это было закончено, на прекрасного раба стали примерять прозрачные, летящие одежды, делающие его дикую красоту еще более роскошной… Многочисленные золотые браслеты, одетые на щиколотки и запястья, создавали изысканную музыку, когда молодой юноша двигался к комнатам султана. Султан сидел на подушках весь в темно-синей парче. Платиново-белые волосы обвивали узкие плечи словно «металл небес». Лишь один светильник горел далеко в углу, освещая лицо султана отблесками живого огня. Войдя в комнату, Гаррифьем склонился в приветственном поклоне, не решаясь даже посмотреть туда, где сидел султан. Даже замерев, величественный Драким казался сотканным из животной грации, стремительности и покоряющей мощи. Тот малейший протест, который еще горел в душе плененного раба, потух, сметенный властным и требовательным взглядом его господина. — О, великий падишах, свет очей моих! Слава тебе, всемилостивому и милосердному! — Ступай ближе ко мне, звезда моего неба. Ступай сюда. Юноша нерешительно приблизился к султану на пару шагов. — Еще ближе… А теперь скинь с себя эти покровы, раскрой бутон своего очарования, как тюльпаны открываются перед солнцем. Повинуйся великой воле моей, щербет сердца моего. Я хочу видеть тебя, мой прелестный лепесток цветущей яблони. Хочу видеть, как лунный свет страстно ласкает твое тело, подобное юной трепетной лани. Молодой раб несмело снял с себя гаремный наряд, оставшись перед повелителем обнаженным. Только браслеты перезванивались при каждой его движении. — Прав был Великий Паша Северьяхар. Ты и вправду можешь стать Весенней Розой моего гарема, мой прекрасный северный лев. О бог храма моего, твоя кожа нежна словно персик. Припал бы к твоим устам я, словно к роднику с чистою водою припадает путник в выжженной пустыне. Тело твое влечет меня, как огонь притягивает безрассудного мотылька, и также готов я сгореть в огне безудержной неги. Спой же мне, изумруд сокровищницы моей, наполни мою душу усладой. Тихо стал раб напевать весьма фривольную песенку, но падишах лишь улыбнулся. Золотом осыпал шах, Сказал я: «Мало!» Жемчугом осыпал — Зарыдал я! Топнул ногой тогда: «О, шах! Ты — беден!» И впервые стал он — Робок и бледен. — О превеликий падишах, как бы хотел я стать цветком, чтобы солнце вашей благосклонности согревало меня своими лучами! Как хотел бы я быть твоей слезой, чтобы рождаться в твоих глазах, жить на твоих щеках и, скатываясь вниз, умирать на твоих прекрасных губах! О влиятельный господин моего изумрудного стержня и извилистой пещеры. Пускай алмазы осыпают вашего Слона, чтобы он мог показывать свое первенство среди недостойных Тигров и Львов… — Хватит, Гаррифем, мой пленительный икбал, твои сладкие уста плетут красивую вязь, однако же большую усладу своему господину принесет их трепетный путь вдоль платинового стержня любви. — О да, мой прекрасный господин, позволь же мне согреть твое величие моим глубоким озером наслаждения. — О сладкоголосый повелитель жизни моей, прикоснись же своими медовыми губами до навершия посоха страсти моего. Впусти силу мою в царство наслаждения и чувственности, моя прекрасная черная роза, о моя трепетная лань… Как мед, обильно поливающий пахлаву, да наполнит же мой горячий ручей радости твою душу. — Прекрасный господин, великий повелитель Солнца и Луны, позволь же мне подарить тебе необъятную усладу, испей наслаждение, погрузившись в сокрытый доселе грот любви. Пронзи меня своим величественным оружием, о, господин моря и земли, повелитель мира. Насади же меня на копье страсти, заклейми мою розу порока. — Развлеки меня, огненная нимфа моего гарема. Ты стал кровью в моих венах! Станцуй для меня словно луч солнца, пойманный в хрустальную ловушку, словно небесный огонь, являющий нам свою милость… Но надень же вот эту изысканную игрушку «Мука Услады», дабы твой Лев не скучал, а нежный грот остался открыт для страждущего спутника. Румянец, разлившийся словно море. Несколько минут неуверенных движений. Удивленно распахнутые глаза. — Ох, господин души и сердца моего, но эти шары… — Великолепны, не так ли? Каждое малейшее движение моего прекрасного икбал отзывается нежной лаской по звезде твоего наслаждения. А Лев твой, пойманный в ловушку сладострастия, вырвавшись на свободу, будет еще прекраснее, чем в неволе. Танцуй для меня, пленительный охотник, покоривший мою волю. Танцуй, словно огонь в камине. Танцуй, словно блеск звезды на небосклоне. Танцуй! Только для меня! А в далекой-далекой Шотландии, в замке, покрытом снегом, в гриффиндорской спальне на огромной кровати, среди мягких подушек метался юноша. Он громко стонал, дыхание было сбито. Руки комкали простыни… На столике рядом с кроватью лежала толстая старинная книга. Та самая, что ему посоветовала подруга. Хотя было книге уже не один десяток лет и многие страницы были ветхими и выцветшими… Хотя слова в ее рассказах текли словно вода меж горных склонов — запутанно и неожиданно… Но ни один из ее читателей не назвал бы ее недостойной чтения. Ни один из них не сказал бы, что потратил время зря, читая ее. Ведь имя ее автора прошло сквозь века… Прекрасная сказительница Шахерезада… * Конец