Правда, правда и ничего, кроме правды

— Я виновна во всех этих смертях. Меня нужно держать либо под контролем властей, либо за решёткой. «Людям свойственно совершать ошибки и иногда эти ошибки стоят человеческих жизней. Твоя магия — это часть тебя. Ты невероятна, прекрасна и удивительна даже без неё. Потерявший близкого не может адекватно в полной мере воспринимать всю картину. Если бы не ты, Мстителей постигла бы ужасная участь. Если бы не ты, жертв было бы в сотни раз больше. Если бы не ты, я бы… я бы потеряла цель бороться» — отвечает про себя ведьме шпионка, но выдаёт только тихое «Это не так». Наташа чувствует себя ужасной лицемеркой за все невысказанный слова, но боится, что окажется непонятой или, наоборот, Ванда поймёт истинный посыл. Ванда чувствует успокоение, стоит ей высказать свои мысли Романофф, чувствует облегчение от слов немногословной Вдовы, но этого не хватает. Она хочет услышать то, что действительно думает Наташа, но не решается спросить. Они ненавидят себя за каждую неловкую паузу и за каждый момент недосказанности.

***

— Я беспокоюсь по поводу сегодняшнего вечера. Я не сильна в общении с людьми. «Тебе нет необходимости говорить. Один твой взгляд способен разрушать барьеры и принципы во мне раз за разом. Ради твоей улыбки я готова убить хоть весь Нью-Йорк, но боюсь, ты не оценишь такой жест. Люди тянутся к тебе, но ты слишком ненавидишь и боишься себя, чтобы это заметить. Я готова быть с тобой и держать за холодную дрожащую руку хоть весь вечер, но ты смущаешься, стоит к тебе прикоснуться» — размышляет Романофф, но прерывается, чтобы ответить «Просто будь собой». Наташа хочет проломить головой стену за боязнь и смущение перед девчонкой. Она видит, понимает, что Алой Ведьме становится чуточку лучше благодаря ей и её словам, но она знает, что Ванда хочет правды. Ванда заслуживает правду. Максимофф боится, что взгляд может выдать её, поэтому старается скрыть признательность и прочие ненужные солдату эмоции. Они солдаты. Во всяком случае они точно на войне, даже если за окнами Старк Индастриз не ведётся пальба, они прожигают души друг друга быстрыми взглядами, используя одинаковое смертельное оружие с незатейливым названием «Она достойна большего.»

***

— Мне идёт это платье? «Ты будешь великолепна в любом из этих платьев, но по-настоящему ты блистаешь лишь в нашем «доме». Ты не веришь, что люди, с которыми ты боролась всю жизнь стали для тебя семьёй. В башне ты словно одомашненная кошка, такая уютная, мягкая со своей очаровательной улыбкой, при виде которой дыхание перехватывает, а сердце вырывается из груди. Ты можешь запросто надеть корону на обычное задание и никто не посмеет сказать, что это перебор. Да, тебе действительно идёт это платье, но знаешь, где оно будет смотреться ещё лучше? На полу моей спальни, где только ты и я проснёмся в лучах восходящего весеннего солнца» — паникует в мыслях шпионка, перебирая варианты ответа. — Тебе всё идёт, — Романофф хочет прямо сейчас выбежать из магазина, но замечает, как краснеет и смущённо улыбается Ванда. Может всё не так безнадёжно?

***

Наташа неспешно перебирает документы, добытые во время ночной миссии. По всему кухонному столу разложены, чуть ли не в алфавитном порядке, дела работников опасной корпорации, а над ними нависает заслуженная шпионка Советского Союза, попивая утренний кофе. Девушка старательно игнорирует все внешние раздражители, смирившись, что единственное, чем она сейчас может помочь друзьям, так это смиренно кивнуть на вопрос «Кофе точно закончился?» Ведьма не пытается подкрасться, только старается идти как можно медленнее, чтобы подольше понаблюдать за сосредоточенным лицом рыжей, захватывающей мягкими пухлыми губами кружку с ароматным напитком. — Доброе утро, — начинает Ванда диалог, заглядывая за многочисленные баночки с приправами, — у нас кофе закончился? Ответа не последовало, чего стоило ожидать. Отвлекать русскую от работы было себе дороже, однако убедившись, что Наташа ушла в мысли, Максимофф могла безнаказанно рассматривать изящный профиль подруги. Впервые, пожалуй, Ванда могла спокойно изучить Романофф. Нат не любила пристальные взгляды, обращённые на неё. Излишнее внимание шпионка принимала за скрытую угрозу, что приносило неудобства им обеим. Абсолютное спокойствие и тишина воцарились на кухне, ещё не греющие лучи солнца, которые встречают лишь тем, кому не спится на рассвете, падают на бумаги, стоившие кому-то жизни, пробираются сквозь непослушные пряди шпионки, задевая строгое задумчивое лицо, от чего та щурится и пытается закрыть его локонами. Результатом долгих, но бесполезных манипуляций с волосами было решение пересесть. Романофф подняла взгляд, встретившись лицом к лицу с ведьмой. — Давно ты здесь сидишь? — Да, — ведьма занервничала, попавшись за не самым приятным для шпионки занятием — слежкой за её персоной, — просто… хотела спросить, как прошла миссия. Каждый раз выбирать самый неправдоподобный ответ было, казалось, пожизненным наказанием. Наташа, прищурив глаза, перегнулась через стол, остановившись в двадцати сантиметрах от лица Ванды. Ведьма перестала дышать, замерев в ожидании. Какая-то необъяснимая сила воли и капля оставшегося здравомыслия заставили Максимофф не прильнуть к манящим губам коллеги. Шпионка же, наоборот, стала дышать глубже, тяжелее, приоткрыв рот, чтобы через несколько бесконечно долгих секунд спросить: — А на самом деле? «Хочу рассмотреть тебя как можно детальнее, чтобы позже перенести каждую черту лица на бумагу, которую вновь придётся прятать как можно дальше. Борюсь с непреодолимым желанием прикоснуться к твоему задумчивому лицу, очертить контуры скул, коснуться трещинки на нижней губе и зарыться в растрёпанные рыжие волосы. С каждой секундой бороться становится всё сложнее, к слову» — проносились (не)возможные ответы в голове Ванды, но единственным, что она могла сказать, было: — Ты прекрасно сегодня выглядишь. «Идиотка! Какого чёрта?! От тебя это звучит более неправдоподобно, чем желание узнать о прошедшей миссии. Может, это и хорошо. Пусть лучше она думает, что ты что-то скрываешь касательно работы, чем узнает о твоём любовном интересе, » — кричала на себя младшая Максимофф, — «Почему она так близко? Если она не отодвинется хоть на миллиметр, я сорвусь.» Наташа, боже, Наташа смутилась, она не ожидала подобного ответа, чего угодно, но не этого. Дело не в странности, а в абсолютном понимании того, что Ванда не лжёт, просто физически не может лгать Ей. — Спасибо, — выдавить это стоило шпионке больших усилий, — не хочу мешаться… Кофе, если что, закончился. С этими словами «Рашман» собрала бумаги и с неприсущим ей беспокойством вышла из кухни. Шатенка застонала и прикрыла глаза руками — она вновь всё испортила.

***

Ванда третий час лежит в постели, вглядываясь в потолок своей спальни. Мысли съедают девушку изнутри, она как никогда мечтает о смертельно опасном задании с командой, чтобы наконец сосредоточиться на обсуждении плана нападения и обороны, а не на самокопании, обвинении себя в смерти семьи — её брата, изведении себя невзаимной влюблённостью в агента ЩИТа. Память утягивает Ванду на самое дно и она вновь чувствует ту боль, ту самую боль, которую не заглушить ни литрами алкоголя, ни бесконечными убийствами врагов, ни нанесениями шрамов на собственное тело, эта боль расширяет дыру в груди, от чего чувствуется далеко не физический холод. Она хочет кричать, но получается только сдавленно хрипеть, а вслед за хрипом слёзы проступают на глазах, тотчас скатываясь на мятые простыни. Ей необходимо отвлечься, отключиться. Максимофф глазами пробегает по комнате в поисках того, за что можно зацепиться, чтобы вновь не упасть в бездну отчаяния и вины. Крик. Она не знает, память ли подбрасывает ей это, сходит ли она с ума, но выходит из комнаты, двигаясь к источнику шума.

***

Оглушающие выстрелы доносятся откуда-то сзади. Свои или чужие? Неважно. Окружённая роботами, шпионка оборачивается, но видит только как толпа андроидов образует вокруг неё плотное кольцо. Сверху слышен звук мотора, на что она и ещё добрая половина железяк поднимают глаза — последний хеликэрриер набирает высоту и становится невидимым для простых смертных. Романофф уверена, что роботы насмехаются насколько, насколько им позволяют процессоры. Команда оставила её умирать с пулевым отверстием в плече и осколком где-то в икре, но Нат останется стоять до последнего. Пушки наставлены на цель и Наташа просто ждёт, когда это закончится, когда её тело прошьют сотни, а может и тысяча смертоносных и поодиночке пуль. Она не смеет двинуться, но в какой-то момент чувствует смену настроений на месте импровизированной казни и вот уже расстрел превращается в потасовку, где шпионка, прикрываясь телом андроида, пытается выявить хоть один путь к отступлению. Пули проходят сквозь русскую, но чувствуется не разрывающая боль, а только холод металла. Она смотрит на место, где сейчас должна находиться простреленная печень, но видит только то, как дробь становится призрачной или вовсе меняет траекторию и направляется в стрелявшего. Нат снова оглядывается и видит красные вихри, поражающие противников одного за одним. Алая Ведьма в воздухе выглядит словно ангел, спустившийся на землю ради спасения души (а лучше тела) шпионки. Её глаза горят пламенем, а сама она кричит: — Всё хорошо, нужно только проснуться!

***

— Хэй, всё в порядке. Это всего лишь сон, — шепчет ведьма вскочившей с постели Наташе. Она сидит на краю кровати, выглядя при этом не менее испуганной. — Что произошло? — частично шпионка осознавала, что случилось, но хотела, чтобы Ванда подтвердила её догадки, она хотела, чтобы Ванда просто говорила с ней. — Я услышала крики из твоей комнаты. Я подумала, произошло что-то действительно страшное, раз даже старковская звукоизоляция не справилась. Их руки были крепко сцеплены, большим пальцем Максимофф нежно поглаживала ладонь коллеги, негласно показывая, что она рядом, они в безопасности. Наташа заглянула в серо-зелёные глаза и призналась. Себе или Ванде? — Я боюсь засыпать. Мне иногда страшно просто закрывать глаза. Люди говорят, что я, должно быть, привыкла к постоянным смертям и потерям, но я помню каждого, кого убила или кого не смогла спасти. С ресниц срываются первые слезинки и ведьма тотчас обхватывает её лицо руками, прижимаясь лбом ко лбу. Она заглядывает в душу, но не видит там обещанной гнили, видит только одиночество и такую же, как у неё разъедающую боль и вину. — Ты никогда, — шепчет Ванда, — никогда не будешь одна. Позволь мне разделить с тобой эту боль, позволь хотя бы просто быть рядом. Младшая из близнецов сцеловывает слёзы с щёк, обнимает шпионку за шею, зарываясь в непослушные волосы, касается губами губ девушки. Их прошибает током, Романофф притягивает её ведьму для нового поцелуя. Языки борются за право доминировать, руки ощущаются каждой клеткой тела, а в головах взрываются один за одним фейерверки. — Я не отпущу тебя, — выдыхает Максимофф. — Я люблю тебя, — отвечает Нат, наконец, то, что действительно хочет сказать.