Прекрасный холст

элли на маковом поле - где ты

У Акутагавы нет способностей. Ни к чему, вот совсем. Его бы и с радостью тянуло в хобби, да только он бесполезен, неумеха и помеха. Так, по крайней мере, ему говорили. А он верил, потеряв почти всякое собственное мнение о себе. Ему доставалось даже за чужое. За чужие руки, за чужие мазки. Ему доставалось за собственного соулмейта. Чуя Накахара - известный художник и мастер своего дела. В свою "работу" он влюблен так, как не любил ни одну женщину (или, если на то пошло, и мужчину). Его картины пестрят аллюзиями на современный мир, и это нравится обществу. Чуя был бы счастлив, пока на руках не стали появляться неловкие, совсем крошечные, пустые и будто безжизненные линии, слагающие не то историю, не то бред какой-то. Они появлялись редко, складывались в скопления звёзд на запястьях и ключицами, покалывая, жгли пальцы узорами до боли, отчего кисточку приходилось сжимать сильнее. Чуя Накахара не был бы художником, если бы не пытался искать смыслы и в своих, и в чужих картинах. Пусть это всего лишь и линии, слоями образующие силуэты. Потаённые страхи? Пустота в душе? Все мимо. Пустота не значила стеклянную душу или зачерствевшее сердце. Пустота могла значить одиночество. В одиночестве Акутагава почти привыкал жить. То, что разъедало некогда, теперь приторно сладко вонзалось под кожу, успокаивая. А после исчезало, когда раз в неделю кожа горела от очередного рисунка. Он появлялся неожиданно, мог просто посреди урока, когда невозможно даже пикнуть от боли, когда всем ещё сильнее плевать. Ученикам, учителю: Рюноске стискивал зубы, сдвигая рубашку подальше от кожи, которая чрезмерно быстро окрашивалась в самые разнообразные цвета. Лазурное море, закатное солнце прямо на его ключицах и стая чаек на плечах. Безусловно его соулмейт прекрасен, как и его картины. Безусловно такого, как он, Акутагава, этот человек не заслуживает. Но рисунки он тщательно рассматривает, обычно после школы, вглядываясь в каждый элемент, чувствуя на себе каждое касание кисти, которое не приносит нежность - бьёт под дых, заставляя задыхаться и заходиться в почти бесконечном кашле. Они не искали друг друга, словно ждали судьбы, а может просто думали, что не нужны были друг другу. На самом деле Чуя хотел искать. Рвение найти столь одинокого человека могло до хорошего не довести. Но по-другому не получалось, Накахара рвался, иногда просто так уходил из дома, ища глазами по всей улице, в каждой очереди, в каждом магазине, ища стеклянно-пустой взгляд. Ища руки, которые так осторожно и бережно выводили узоры на его теле, что, кажется, отпечатались клеймом где-то на рёбрах. Фигуры, не закрашенные, темные, каким Чуя не был никогда. Акутагава просто не хотел. Прятал взгляд от каждого, кто посмотрит в его сторону, кутался в кофты, куртки, лишь бы ярких полос вперемешку с звездным небом никто не видел. Лишь бы ему снова не получить очередную порцию страданий и боли. Да, он сильный, он может справиться, но зачем справляться с проблемой, если ее можно избежать? Кажется, тогда это казалось чем-то правильным. Их встреча была совершенно случайной. Просто Акутагава любил выставки, особенно где не слишком людно. Всяко лучше чем сидеть дома и совсем оградить себя от общества. Чуя же на этой выставке проводил своеобразный показ творчества, на который, к удивлению съехалось довольно много человек: фотографы, журналисты, сверкающие вспышками камер, фанаты его стиля (в основном, фанатки). Всех не перечислишь, всех не запомнишь. Но в груди теплилась мысль, что сегодня что-то случится. Будто что-то очень важное и особенное. Это ли не повод для новой картины? Тело Рюноске практически возгоралось изнутри, стоило лишь единый раз Чуе мазнуть по холсту, вызывая томные вздохи и шепот. Только вот теперь тихий звук казался отвратительным шумом, впивающимся под корку мозга и потроша все изнутри. Было больно, даже обидно. Вот он, его соулмейт, руку только протяни, и он рядом, он видит его. Но рыжий художник так в то же время далеко, недосягаем, недостижим. Он - на пьедестале этого мира, а он, Акутагава, где-то внизу, в самой глубокой и темной впадине, откуда, увы, не выбраться и спасения не дождешься. Чуе, как ни странно, хочется пасть. Замечая стеклянно-пустые глаза и полосы красок на болезненно-бледной коже, он понимал, насколько он ужасен, находясь на расстоянии почти что вытянутой руки от своей возможно судьбы, но лишь упираясь в стену статуса, слухов и карьеры. Он, Рюноске, возможно, самый простой человек, которым Накахаре, увы, не стать, только может быть в следующей жизни. Но идею спасти паренька от одиночества он не забрасывает, отнюдь. Может, если оба не разбегутся в своей странной трусости, он сумеет попробовать пригласить его на чашку кофе.