Круги на воде (сборник драбблов)

Как же сильно я тебя НЕНАВИЖУ! Мне даже не нужно скрывать эти мысли. Во-первых: они слишком яркие, ты все равно их прочтешь, даже если я стану сопротивляться, казалось бы, привычному вторжению в мой ментальный храм. Во-вторых: это то, чего ты ожидаешь. А как же иначе? Ведь это же классика Темной стороны – Ученик ненавидит Учителя. Какая пошлая банальность! Верно рыжий говорит: «Фу!». В-третьих: я хочу, чтобы бы знал. Ох, как же СИЛЬНО я тебя ненавижу! Удар, еще один, потом новые удары, и снова резкая, колющая боль разливается по моим конечностям. Затопляет меня целиком, скручивает внутренности в тугой, болезненный узел, избавление от которого — ярость. Я изливаю ее в крике, во взмахе алого клинка, в размашистых движениях своего могучего, испещренного шрамами тела. Больше красного! Больше оттенков — от светло-розового следа, оставляемого легким шлепком, до багрового синяка на скуле очередного… врага? Жертвы? Ты называешь их врагами, а мы, два болвана — рыжий и черный — согласно киваем. Про себя же я зову их жертвами. В детве ма... та женщина рассказывала мне о жрецах, что окропляли кровью алтари, молясь жестоким богам. Неужели и нас ты превратил в таких вот жрецов, а сам мнишь себя… кем? Богом? Тираном? Провидцем? Рыжий кривит губы и пытается спрятать мысли. Напрасно. А может, и нет. Ты ухмыляешься. Думаешь, твоя власть над ним, обычным человеком, безгранична? Высокомерный старый болван! Добрую половину ситхов сгубила их самоуверенность, знаешь ли. Открой старые голокроны и почитай. Ах, да! Ты ведь все уничтожил, алчный глупец. Смотришь на Хакса, как на идиота. Думаешь, что поощряешь его гордыню, а за это он будет лизать тебе ноги. Будет — притворится. Он научился. Ему пришлось. Иначе его кости давно бы уже белели в пустошах какой-нибудь неизвестной планеты. О, ты уверен, что при первой же возможности он воткнет тебе нож в спину. Или мне. Тебя это забавляет, да? Стравливаешь нас, будто хочешь посмотреть на петушиные бои. Да вот только мы давно уже научились общаться без слов, хоть и люто ненавидим друг друга, словно иначе не сможем дышать одним воздухом и делать общее дело. Красное переливается, густеет, багровым пятном расползается, засыхает, становится черным. Чернее ночи, темнее глубин неизведанного космоса. Приглядись! Амбициозный, умный, жестокий и невыносимо упрямый. Он? Я? Мы оба? Продукты той системы, что ты строишь и почитаешь, холишь и лелеешь, и презираешь в равной степени. Ты правда думаешь, что ниточки все еще в твоих гнилых пальцах? Серьезно? О, великая Сила!.. А пытался ли ты заглянуть в душу своим куклам? По-настоящему посмотреть? Ох, поверь, там бездна: океаны боли, и бури бушуют такие, что спасения нет никому. Да и хоть кто-то из нас спасения ищет? Увы, нет. Увы, да? Или… хвала всем богам — нет? Или… зачем? Или… или… или… Эффект эхо — чертов эффект эхо — собственные мысли будто пытаются обособиться, превратиться в плюющихся ядом змей, окрутить меня и сковать. Ухмыляешься… тянешь изъеденные язвами губы в некое подобие улыбки и самодовольно поглаживаешь кончик кривого подбородка. Что ты там говоришь о Балансе? А знаешь ли ты сам, что это вообще такое? Да к чертовой матери! Как же сильно Я тебя ненавижу. Молния Силы. Ну, конечно. Я и забыл. Отец… да, черт возьми! Я — сын своего отца! Я — сын своей ма… ма… матери! Мамы! Я племянник своего дяди. Я внук своего деда. В конце ебаных концов – я, блять, Скайуокер! Как же сильно я ТЕБЯ ненавижу. Я привык. К боли и унижениям, к тому, как постоянно читаешь мне нотации, бьешь, заставляешь убивать, заставляешь наслаждаться насилием, заставляешь меня любоваться отражением монстра в зеркале. Заставляешь поверить в этого самого монстра. Я не жертва. Я понимаю, что делал, что делаю, и что надо сделать. Но твоя уверенность, что это все — вот это ВСЕ — твоя и только твоя заслуга, сводит меня с ума. Я привык, что все твои действия направлены на меня и против меня. Но! НЕ ТРОНЬ ЕЕ! Нет. Нет! НЕТ! Перестань. Пожалуйста. Не надо делать ЕЙ больно. Она не заслужила. Алое, черное, золотое, багровое, синее… все смешалось. Я ничего не вижу, я не могу думать, я не могу чувствовать ничего, кроме той боли, что разъедает каждую клеточку ее тела. Она МОЯ! Не тронь ее… Не тронь ее. Не тронь ее! НЕ ТРОНЬ ЕЕ! … *** — НЕ! ТРОНЬ! ЕЕ! Утробный рык заполняет прохладную спальню адмирала Соло. Полутемная комната освещается красноватым свечением, а гул активированного клинка резонирует с едва уловимым жужжанием двигателей крейсера. Алые отсветы пляшут по отполированной стене напротив кровати. Он скользит взглядом по гладкой металлической поверхности, различает очертание забитых книгами полок (старые бумажные книги — винтаж и его слабость), контуры затянутых серыми шторками иллюминаторов, уголок массивного письменного стола, заваленного деталями для ее нового посоха. — Бен, мне холодно, ложись обратно. Она бормочет это, даже не открывая глаз. Давно уже привыкла к его кошмарам, ведь и она их видит. Каждый, сука, чертов раз! Иногда их Узы — то еще проклятье. Давно уже не пугается, и не опускает смущенно глаза, и не краснеет или бледнеет, а просто не делает ничего. Просто молчит рядом. Просто нежно целует и убирает прилипшую ко лбу прядку все еще черных как смоль волос. А она поседела раньше. Надо же! Ведь на десять лет младше. Он гасит оружие, откладывает его подальше и снова ложится. Подушка мягкая и слегка успела остыть, одеяло в его ногах сбито, и Рей недовольно морщится, пытаясь натянуть краешек на плечо. В тусклом свете одного-единственного крохотного ночника Рен различает шрам, похожий на соприкасающиеся руки. Он не в силах побороть дрожь, придвигается к жене и нежно проводит пальцами по этой отметине. Она переворачивается на другой бок, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, и все-таки приоткрывает глаза. Морщинки не отняли у нее красоты, прибавив ей лишь какого-то особенного шарма. Рядом с Реном лежит его женщина. Каштановые волосы наполовину посеребрило, а бедра округлились, как у любой, что даровала жизнь. Маленькая грудь все еще упруга, ноги стройнее, чем у многих молодых, а руки ее нежны и мягки. Тонкие пальчики пробегаются по сведенному, напряженному предплечью. Оглаживают плечо, проходятся вдоль жилки на шее, запутываются в волосах. Она не произносит ни слова, лишь срываясь в сладостный стон, когда он отвечает лаской на ласку, нежнейшими поцелуями покрывая ее ключицы, грудь и ребра. Кончик его языка поддразнивает, оказываясь в миллиметре от пупка, и мышцы ее живота непроизвольно сокращаются, а каюта наполняется хихиканьем — ей щекотно. Сильные руки сжимают ее бедра, удерживают на месте, пока она выгибается дугой, бесстыдно отдаваясь ласкам. Стеснение ушло еще много лет назад, а осознание и принятие произошли так давно, что их жизни переплелись так плотно, как корни старых деревьев. Он знал все о ее удовольствии, и она никогда ему не отказывала, даря в ответ наслаждений не меньше. В какой-то момент расстановка сил на «поле боя» меняется, и уже он упирается макушкой в подушку, закусывает губу и выдыхает, шумно, влажно, когда она едва не заставляет его увидеть звезды. Покусывает, зализывает, дразнит нежную кожу кончиком языка. Бесстыдная, красивая, любимая. Бен сгребает ее в охапку, прижимает к себе, тянет на себя, выдыхает влажно ей в губы, целует, утопая в нежности, нуждаясь в ней, как в воздухе. И они снова становятся равными, сплелись воедино, раскачиваясь в древнейшем танце. Сильные, красивые. Разделяют они на двоих эту эйфорию, когда сводит судорогой пальцы, электрическим импульсом простреливает позвоночник, в легких не хватает кислорода, и немым криком заходятся они оба, выпивают друг друга в поцелуе. Любовь не вошла у них в привычку. После всей той ненависти, обиды и одиночества, что текли в их венах годами, учиться любить было сложно поначалу. Но с каждым прожитым бок о бок днем, с каждым поцелуем, словом, делом, разделенной на двоих радостью или печалью, спорами и согласиями, молчанием и смехом — становилось легче. Легче дышать, думать, жить и просто любить. Не бояться потерять. Сиять друг для друга мягким светом, не ослепляя, но согревая. Доверять беззаветно. Любить безусловно. И больше никогда не бояться старых кошмаров.