Чем пахнет свобода?

Пайпер всегда думала, что когда выйдет на свободу, почувствует запах полевых цветов, легкого весеннего ветра, ведь именно так, по ее скромному мнению, она пахла. Мир обязан был расцветать, когда заключенные, а особенно такие достойные представители общества, как она, покидают ту беспросветную клоаку. Ничего из ожидаемого ею, правда, не произошло ни тогда, когда она сидела в машине брата, чтобы вернуться домой, ни по прошествии нескольких дней. Нет, свобода все-таки пахла, но не так, как Пайпер, начитавшись романов, думала: та пахла затхлостью и временем, которая она потеряла в тюрьме, какой-то непонятной ненужностью. Множество вещей, некогда новых вещей, так любимых ею, теперь, окутанные, как приговор, безысходностью, были разложены по коробкам. В первый день на свободе мама суетилась рядом, будто боялась неадекватной реакции дочери-зэчки на такое, и объясняла, что с вещами нельзя было поступить иначе, ведь они наверняка бы испортились. — Я была в тюрьме не десять лет, — с раздражением и плохо скрываемым ядом произнесла тогда Пайпер, вытаскивая из верхней коробки любимый черный свитер. Когда-то любимый — сейчас он не вызывал никаких чувств, и все-таки такую одежду, по-хорошему, вообще не стоило складывать в коробки, а особенно так неаккуратно, как это сделала мама. Будто назло, ей-богу. — Прости, прости, — тараторила недовольно мама, разводя руками. Было ясно, что ей ни разу не стыдно, а извинения, приправленные ответным ядом, сказаны лишь для того, чтобы показать: «ты тупее пробки, дитя, мать знает лучше, но ты со временем поймешь». Только вот с совестью у Пайпер дела обстояли худо. Одна лишь мать умела всегда вывести ее из себя и, несмотря на свою настоящую материнскую любовь, делала это с попеременным успехом вот уже не первый год, нависая над дочерью невидимой тенью. К чему оруэлловский Big Brother, когда чепменовская Big Mother? Пайпер злилась, хотела посмотреть на мать своим тюремным взглядом. Других заключенных он не очень-то пугал, они находили его смешным и открыто высмеивали «белого привилегированного птенчика», но на обычных мирян, как надеялась Пайпер, должен был прекрасно действовать. Впрочем, она не могла по-настоящему злиться, потому что понимала: во-первых, это мама; во-вторых, такой будет вся ее жизнь отныне и вовеки. Скомканной, не на своем месте, то есть в прекрасной мебели, купленной в Pottery Barn, а в какой-то покрытой пятнами коробке. Несколько дней к ряду, сидя на кровати и смотря на силуэты нью-йоркских небоскребов, она порывалась позвонить Ларри. Брат говорил, у жениха с приставкой «ex» появились новые отношения, причем достаточно удачные, но она хотела позвонить вовсе не за тем, чтобы попробовать реабилитировать собственные, а просто чтобы дать о себе знать. Вдруг он и знать не знал, что Пайпер теперь на свободе, на той самой, черт возьми, свободе, пропитанной затхлостью, серостью и неприятным запахом из индийского ресторана в доме напротив? Она каждый раз, пытаясь унять дрожь в руках, судорожно набирала номер, который прекрасно помнила, нажимала кнопку вызова и скидывала звонок за несколько миллисекунд до начала гудков. Так повторялось из раза в раз, и если бы вдруг Ларри узнал, сколько попыток она предприняла, то наверняка бы счел ее совершенно обезумевшей. Да она, впрочем, наверняка такой была. Пайпер боролась между двумя чувствами: с одной стороны было ее собственное достоинство высотой с 432 Парк-авеню, говорящее, что она, безусловно, важна для Ларри, для всего социума, да что уж там, даже для каждой травинки в Центральном Парке, а поэтому каждый из них обязан знать, даже против своей воли, о произошедшем с ней в тюрьме и после нее, о том, что она стала во сто крат сильнее, чем прежде; с другой стороны она понимала, что нет — не важна, что Ларри и этому пресловутому социуму, а уж о неодушевленных предметах и говорить смысла нет, плевать на нее и на весь ее опыт в виде маленькой тележки, притащенной из неволи, и если она начнет звонить прямо сейчас, оповещая всех и каждого, то это будет жалко. Позорно. В итоге она решила ни к кому не звонить, а вместе с тем пропустить через очень редкое сито своей души весь бывший круг друзей: те, кто не позвонит, отправятся в жерло метафорического вулкана. Утрами Пайпер плакала, заливалась горькими слезами, которые, как ей казалось, действительно очень сильно горчили и даже прожигали желудок. Успокаиваясь, она каждый раз корила себя и ругала на чем свет стоит: чего это, мол, плачет, словно мученица? Ей, на самом деле, не так уж и плохо. У нее есть работа, где даже не посмотрели на судимость, — она Пайпер Чепмен, ставшая жертвой системы, — из прежнего круга друзей аж 78% процентов позвонивших, а значит, вновь вошедших в незримый круг доверия. Ей, в общем-то, не было жаль себя. Нет-нет, сперва было: Пайпер просто сгорала от жалости к себе и из-за сожаления о пропущенном времени. Она не могла смотреть на себя в зеркале без слез, видя под глазами никак не проходящие синяки, худобу (хотя надо признать, до этого она никак не могла убрать лишний вес с боков — теперь же выглядела практически идеально, как и хотела), видя немного поредевшие волосы, бывшие просто в ужасном состоянии, но эта жалость к самой себе постепенно проходила. Волосы можно привести в порядок, слегка осунувшийся вид поддавался коррекции. Жалость по упущенному времени, к удивлению, проходила гораздо стремительнее: в первые три дня Чепмен сидела в обнимку с ноутбуком, жадно изучая все, что пропустила. Victoria Secret уже не так популярны, как раньше. У Бейонсе и Джей-Зи родились близнецы, а там еще и теории про фальшивую беременность! Кендалл Дженнер — самая высокооплачиваемая модель (эта новость заставила Пайпер презрительно фыркнуть). Появились новые безрамочные смартфоны... От такого потока информации голова буквально набухала, но ей нужно было это все наверстать. Ни к чему из узнанного она не питала, откровенно говоря, ни малейшего интереса, но обязана была снова стать частью этого мира, даже если это означает свернуть горы и прочитать архив любого желтого издания за последний год. О тюрьме она старалась думать как можно меньше. Опыт, приобретенный там, берегла, конечно, как зеницу ока, а все лишнее, в том числе и лишних людей, отправила в топку точно так же, как отправила туда и 22% не позвонивших друзей и знакомых. Тот мир был миром зверей, где все они, и она в том числе, жили по правилам диких джунглей: либо ты, либо тебя, только Пайпер, явно выделяющаяся среди большинства местных маргиналов, добавила в эту игру дипломатию, более тонкое ведение своеобразной битвы. Она даже талантливо переиграла ситуацию, сделав человека, из-за которого попала в тюрьму... Женой. Иногда она сидела и анализировала саму себя, приходя почти каждый раз к неутешительному выводу: она — расчетливая сука, чудом сумевшая в тюремном безумии обойтись только одной травмой в виде шрама. И тот — окно, символизирующее надежду. Каждый раз, когда в голове появлялось это нелестное, на первый взгляд, словосочетание, характеризующее ее, она смеялась, заливаясь краской и гордясь собой. Это было самое настоящее безумие, она буквально сходила с ума и, казалось, не собиралась останавливаться ни через неделю, ни через месяц, ни через два месяца. Жизнь, ставшая на первый взгляд нормальной и адекватной, дала на самом деле огромный сбой и теперь неслась на полном ходу в Тартар. «Боже мой, — сказала она как-то себе в момент редкого прозрения, когда внутренний голос был таким же кристально чистым, как и вода в горном ручье, — пусть этим тартаром будет соус! Я смогу исправиться» И все же она не переставала думать об этой важнейшей мысли, которая так и оставалась без ответа: а любит ли она Алекс? Казалось бы, эти рассуждения проще логической цепочки «два умножить на два — четыре». На одной чаше весов был только один весомый аргумент против мисс Воуз: Алекс ее предала, намеренно подставила после многих лет разлуки. На другой чаше был аргумент, прямо вытекающий из первого и, по правде, подставляющий Пайпер с ее, вроде как, кристально праведной обидой: если бы не тюрьма, то... Что? Она бы вышла замуж за Ларри, жила бы с ним прекрасной жизнью, какой жили почти все ее подруги: работала бы в крупной компании, параллельно занимаясь своим мелким бизнесом для услады души и скончалась бы в глубокой старости в какой-нибудь больнице, в окружении любящих потомков. Только вот почему-то упорно казалось каждый раз, что формула традиционного счастья является самой обычной чушью. Эти мысли были тернисты, но добавляли в и так покалеченную душу пресловутую надежду; они брали ее за руку и старательно выводили, шаг за шагом, из безумия. С каждым днем, пусть для того требовалось слишком много времени, чем хотелось, мысли становились чище, а убеждения — правильнее. Тюрьма изменила ее жизнь. Алекс Воуз изменила ее жизнь. Со временем Пайпер начала отчетливо понимать, что такое настоящая жизнь, а что такое свобода. Чем больше она понимала правду для самой себя, тем сильнее ощущала... легкую тоску по тюрьме, а вместе с ней и искреннюю благодарность, лишенную всякого зла. Это было единственное место в ее жизни, где люди не прятались за слоями чужих им масок и не боялись быть собой; где хабалки — хабалки, нацистки — нацистки, серость — серость, харизма — харизма, а здесь... А здесь она каждые выходные ходила к друзьям, к этим фальшиво улыбающимся улыбками за несколько тысяч долларов актерам, и все больше понимала, что сама прилично потеряла в умении играть. Свобода была полна лицемерия, но вместе с тем открывала глаза Пайпер так широко, что вся спесь, имеющая место в первые месяцы после выхода из тюрьмы, исчезала. Нет, Пайпер не ломалась под гнетом обстоятельств, она даже больше не плакала и переставала думать обо всем, что не имеет значения, просто знала, что такое настоящая жизнь и настоящая свобода, даже если живешь по режиму. Вряд ли это называлось пафосным словом «сила». Свобода действий — это совершенно ничто, решила однажды Чепмен для себя, если ты не можешь быть собой. Она совершенно точно любила то место, хотя и желала оттуда уйти каждый божий день. Вместе с тем она не менее точно любила Алекс Воуз, которая позволила увидеть ей этот мир, пуская моментами это и было излишне жестко, ведь нельзя просто снять розовые очки! Руки непременно захотят их надеть обратно, поэтому нужно давить ногами окрашенное в розовый стекло, пока оно не превратится в порошок. Тогда, после долгих недель, если не месяцев, она поняла, что действительно должна держаться этого бесценного опыта, но не просто держаться, скаля зубы и показывая свою крутость, а еще и правильно его применить. С умом. Не нужно быть врагом для этого мира, но надо быть просто собой. Это было слишком просто, но, как и почти всегда, когда дело касалось чего-то до безобразия тривиального, казалось ей безумно сложным. Легким, сложным и таким прекрасным! Она помнила лица и голоса прекрасных людей и что важнее — их души. Думала обо всех дорогах и множестве перекрестков в своем прошлом. Приходила к осознанию того, что на самом деле сложнее всего оставаться на месте, а не наоборот. Нужно делать шаги, не просто один или два, сотни, тысячи и тысячи тысяч шагов, чтобы не стоять на месте. Стояние на месте — не жизнь, даже не ее иллюзия. Это просто существование. Пайпер отказывалась существовать. Может, поэтому каждый вечер, измотанная и уставшая, упорно садилась за свой лэптоп, открывала Word и начинала писать до тех пор, пока пальцы не уставали, а в глазах не появлялся филиал Калахари. Пайпер Чепман потребовалось время, чтобы окончательно все для себя понять и утвердиться во многих мыслях, а от ненужных избавиться одним легким махом. Одним из самых важных пунктов было осознание того, что разочарование, пришедшее в самые первые дни мнимой свободы, — обманка. На самом деле свобода действительно пахла весной, полевыми цветами и приближением счастья, которое на самом деле здесь и сейчас, — свобода действительно пахла надеждой. Просто Пайпер не знала, что настоящая свобода — это не тот большой мир, где она жила здесь и сейчас, который страстно желала многие дни. Это даже не тот мир, в котором она провела ничтожно маленькую часть своей жизни. Свобода — это тот мир, который она сама могла создать. Тогда, впервые за несколько недель, когда солнечный свет залил ее квартиру, Пайпер открыла глаза, посмотрев на мир окончательно ясно, набрала номер тюрьмы прекрасно слушающимися и ничуть не дрожащими пальцами, выслушала скрипучий голос автоответчика и сразу, как только услышала знакомое дыхание, сказала уверенно те слова, которые, пожалуй, ни разу до того дня не говорила настолько серьезно. Никогда до этого, потому что только сейчас стала хозяйкой своей жизни.